алось столько, что мы едва успевали собирать. Телега, которую мы грузили для соседей, ломилась от овощей, и я, глядя на неё, думала: вот он, достаток. Настоящий, трудовой, честный. Соседи начали приходить на следующий день после того, как Тим растрезвонил по всей деревне про «крем-фрукт» и «мохнатый мёд». Первой явилась Берта — она топталась у калитки, мяла край передника и делала вид, что просто мимо проходила. — Верба, — сказала она наконец, — а это... ну, то, зелёное... можно попробовать? Хоть кусочек? Я заплачу. — Заплатишь, когда попробуешь, — сказала я и разрезала для неё киви. Берта жевала, зажмурившись, а потом вдруг рассмеялась. — Это ж надо! — сказала она. — В Ольховке — и такое. Дай одно, я мужу покажу. Он скажет, что я пьяная, а я ему — нет, гляди, вот оно, мохнатое! За киви она отдала медяк и ушла, прижимая плод к груди, как сокровище.Следом пришёл старый Гарм. Он долго ходил вокруг пальмы, разглядывал бананы, нюхал апельсиновые цветы, качал головой. — Я думал, меня уже ничем не удивить, — сказал он наконец. — Войну прошёл, двух жён пережил. А тут — банан. Дай попробовать. Я дала ему кусочек. Он пожевал, задумался и сказал: — Вкусно. Но странно. Как будто ешь облако. — Облако не едят, — заметил Тим. — Значит, теперь едят, — отрезал Гарм и купил банан. К концу недели вся деревня знала: у друидки из Ольховки есть фрукты, которых никто никогда не видел. Приходили пробовать, покупать, просто поглазеть. Я ставила корзину с киви и бананами у калитки, и к вечеру она пустела. Овощи тоже брали охотно — наши помидоры и огурцы были крупнее и слаще, чем у других, и соседи уже знали, что это не просто удача, а дар. Платили кто медяками, кто яйцами, кто мукой. Так мы наторговали на целую серебрушку ещё до ярмарки. Но главная ярмарка ждала нас в Белом Броде. Последняя перед зимой, самая большая. Мы готовились к ней неделю: Ивен коптил рыбу — щук, лещей, плотвичек, — и мы укладывали её в короба, переложенные крапивой. Я собирала травяные сборы, перебирала сушёные яблоки и груши, раскладывала по горшочкам апельсины, бананы и киви — то, что осталось после деревенской продажи. Отец резал ложки и миски с узорами, Тим нанизывал сушёные грибы на нитки. Телегу грузили втроём. Она была полна до краёв, и когда мы выехали на тракт, я оглянулась на неё и подумала: ещё год назад мы везли на ярмарку жалкие остатки того, что смогли наскрести. А теперь — целое богатство. В Белом Броде мы встали на своём обычном месте, под дубом у колодца. Я разложила фрукты на виду, и вокруг нашей телеги сразу собралась толпа. Такого ажиотажа я ещё не видела. — Что это? — спросил дородный купец в меховой безрукавке, показывая пальцем на киви. — Южный фрукт, — сказала я. — Называется киви. Хотите попробовать? — Оно мохнатое, — заметил купец с сомнением. — Как крыса. Его едят или им пугают? — Едят, — я разрезала плод и протянула ему дольку.Он попробовал — и замер с открытым ртом. Потом полез в кошель. Цены я назначила высокие, потому что товар был единственным на всю ярмарку. За киви — три медяка. За банан — два. За апельсин — серебрушка. Люди ахали, отходили, качали головами, возвращались. Пробовали бесплатные кусочки, облизывались, вздыхали и наконец начинали покупать. По одному плоду, по два — осторожно, словно боялись, что я сейчас передумаю. — А если не понравится? — спросила молодая женщина, разглядывая банан. — Тогда вернёте, — сказала я. — Но вы попробуйте сначала. Она попробовала — и банан был немедленно куплен. К полудню по ярмарке разнёсся слух, что у друидки из Ольховки есть фрукты, которых не найти больше нигде. Народ повалил валом. Богатые купцы брали сразу по несколько штук — для дома, для перепродажи, для подарков. Один ювелир купил апельсин за две серебрушки и сказал, что оправит его в серебро и подарит жене. Крестьяне попроще брали киви — на пробу, на угощение детям. Копчёную рыбу смели за час — тот самый купец, что купил первый апельсин, попробовал леща и тут же заказал всю корзину. К вечеру телега опустела. Я сидела на мешках, пересчитывала деньги, и руки у меня дрожали. Двадцать серебрушек и горсть медяков. Никогда в жизни наша семья не держала таких денег. — Это всё? — спросил Тим, заглядывая в плошку. — Мы богатые? — Мы заработали, — сказала я. — А теперь будем тратить. Первым делом — одежда. На зиму. Море я выбрала шубу из овчины, длинную, до пят, с капюшоном на меху, — она сразу зарылась в неё лицом и долго стояла так, вдыхая запах новой кожи. Отцу — тулуп на волчьем меху, крытый серым сукном: он провёл ладонью по воротнику и молча кивнул, но я видела, как дрогнул его подбородок. Ивену и себе — по тёплой куртке с овчинной подкладкой. Тиму, Руте и Лиске — полушубки, крытые синим сукном, и сапоги из дублёной кожи на меху. Вся семья оделась так, как не одевалась никогда. Потом — корова. Я мечтала о ней давно. Мы выбрали молодую, рыжую, с белой звездой на лбу и спокойными, влажными глазами. Она пахла молоком и сеном, и когда я положила ладонь ей на бок, то почувствовала ровное, сильное тепло — как от печи. Три серебрушки — и она наша. Мора, увидев её, заплакала, гладила ей морду и шептала: «Кормилица наша». Остаток денег потратили на припасы: соль, муку, мёд, гвозди, нитки, тёплые одеяла, новый чугунок, запасные лемеха для мотыги. А к зиме нам поставили сарай. Олдвин, который помнил, как я вылечила ему грудь и спасла общинное поле, прислал своих сыновей и ещё троих мужиков. Они работали четыре дня — рубили, пилили, ставили сруб, крыли крышу тёсом. Отец руководил, сидя на своей тележке, и его голос звучал по-командирски, как в молодости. К концу четвёртого дня сарай стоял — просторный, с двумя стойлами, с сеновалом и крепкой дверью.Сено мы накосили заранее — Ивен и я ездили на дальний луг с новой косой, и на нашем сеновале теперь лежали душистые, ещё пахнущие летом валки. Корова зашла в стойло, осмотрелась, понюхала стену и одобрительно замычала. Коза, которую мы тоже переселили в сарай, отнеслась к соседке с подозрением, но быстро привыкла. А потом пришла зима. Настоящая — с высокими сугробами, с морозным солнцем и скрипом снега под сапогами. Дом наш теперь был тёплым: мы забили щели мхом, повесили новые одеяла на двери, топили печь каждый день. В сарае мычала корова и блеяла коза, на насесте сидели куры, петух орал уже не в шесть, а в семь — милостиво, по-зимнему. В доме пахло печным дымом, сушёными травами и яблоками. Долгими вечерами мы сидели у огня: Мора пряла, отец резал ложки, Ивен чинил сеть, Тим с Рутой учили буквы. А я смотрела на спящие горшки с семенами сахарной свёклы и думала о том, что весной мы посадим их. И всё начнётся заново.