Агата закатила глаза, Томаш едва слышно шепнул:
– Могу представить такую доброту!
Себастьян предпочёл промолчать.
– Но в минуту гнева могут напасть на человека, увести его в пещеру и съесть живьём, – закончил Квинт.
– Бабы! – выдохнул Томаш.
Агата же недоумённо поинтересовалась:
– Это что, всё?
– Увы, – Квинт развёл руками, – никто не подтверждал встречи с ними. В обращении, переданном в Город, говорится о нагих женщинах, которые съели, предположительно, одного из селян.
– Изображения хоть есть? – обречённо спросила Агата.
– Ты что, голых женщин не видела? – возмутился Томаш, – Квинт, если есть изображения, лучше дай мне.
– Нет никаких изображений. И свидетельств нет. И вариантов у меня, кроме вас, тоже нет! – Квинт был мрачен и несчастен.
– Да ладно вам, – вдруг сказал Себастьян, – в горах много кто живёт, может племя какое… может кому привиделось. Да и не полезем же мы в горы. Агуане так агуане.
– Вот честно, увижу хоть одну голую женщину на какой-нибудь скале, разверну лошадь и поскачу назад, – предупредил Томаш. Несмотря на отсутствие информации и непривычную для действий локацию, он как-то приободрился.
Агата только покачала головой, но в кои-то веки воздержалась от ответа.
***
Горы были красивыми. Все трое, никогда прежде не бывшие в гористых местностях, даже охнули и замерли, когда увидели в расступавшихся шапках тумана далёкие, неясные ещё вершины.
– Горы…– прошептал Томаш, захваченный величием природы. Они всё жались к земле, искали в реках и болотах, в оскверненных могилах свою «клиентуру», а тут горы! И словно сказка какая-то. и даже говорить, шутить и возмущаться расхотелось. Какие могут быть шутки и возмущения, когда они увидели всё более прочерчивающиеся контуры? Как мал человек, как слаб. Сколько лет этим горам? Сколько видели они – древние, далёкие?
И неважно даже было то, что лошади не смогли ступить на предгорье – слишком нервно было идти им, несчастным, по острому камню, да и не прошли бы они среди таких троп. Тут только человек пройдёт. Пришлось спешиться.
Шли тихо. Почему-то в рассветном величии хотелось только молчать и ещё…дышать. Тут пахло какой-то свежестью и чем-то слабовато-пряным. А ещё Себастьян отметил что тут особенно тёмная зелень, будто бы силы ей дано больше, и та ушла в цвет, впрочем, так оно и было. Идти становилось труднее, а трав становилось всё больше – трава вырывалась дикостью среди камня и каких-то глыбин, пробивалась везде где хотела, образовывала кустики и поросли, и всё ей было нипочём.
– Может дальше не надо? – спросил Томаш, когда горы стали отчётливы и они приблизились к ним, чтобы видеть трещины в высоком раздоре величия. Ему было не по себе. Он почувствовал себя слабым и маленьким рядом с горой, которая пережила его уже на сотни, а может и тысячи лет, изрылась трещинами и расколами, но всё равно – жила. Ему чудилось даже что она дышала.
– Не надо, – согласилась Агата. У неё ныли ноги. Всё-таки не было тут троп и привычных полян. И трактиров. И ничего из привычного не было. Было непривычно свежо и…
– Вы слышите? – спросил Себастьян, перехватив её мысль.
Да, они слышали, а через какие-то две минуты и увидели. Ручеёк – шириной в каике-то пять-семь шагов, но какой быстрый, какой шумный и страстный. Он хлестал прямо из разлома в предгорье и, похоже, сам размывал себе дорогу.
– Холодная! – Агата осторожно коснулась воды. Она опустилась на колени, боясь оскользнуться – камни у ручейка были тёмными от воды, видимо, та бесновалась и заливала иной раз то тут, то там импровизированный бережок.
– Здесь и останемся, – решил Томаш, осторожно поглядывая на Агату. Да, они нередко ругались и перешучивались друг с другом, но всё же оставались братом и сестрой, а это значило, что они приглядывали друг за другом, но…исподтишка.
– Пиши в отчёт, – получасом позже, когда разогрелись котелки на разведенном тут же костерке, выданные Городом консервы. Воду они не рискнули пить прямо из ручейка, тоже вскипятили, и она показалась им необычайно вкусной. Консервы, к слову, тоже хотя прежде они были по общему мнению отвратительны, но здесь их вкус показался необычайно сочным и мясным.
Несмотря на голод, ели неспешно, не сговариваясь, было в этом что-то магическое – горы, величие, костерок, успокаивающий шум ручейка…
– Ночью здесь должно быть паршиво, – заметил Томаш, – и холодно. Предлагаю костёр не гасить. Более того – дежурить. Вдвоём.