Небо с чужими звездами…
Ударивший в лицо сугроб и промелькнувшую мысль о том, что до «жилья» нам не дойти…
Славкино шипение «Подъем, слабак!» и «Ну вставай же, Максим, немного осталось»…
Сильная боль в ногах — и надвигающееся лицо Бабы-Яги…
Глава 2
Да что за?!…
— Веррни ррррубли, воррюга!
— Шарромыжник!
— Хмыррь!
— Украл у старрррушек, уголовный элемент! Укррррал!
М-м-м… карканье доставало невыносимо, и я попытался отвернуться, не смотреть, не слушать. А вот и пролет — с другой стороны тоже сидели точно такие же бабки. Откуда они здесь взялись, в таком-то количестве? Штук двести, не меньше. Старухи пестрой стаей облепили скалы у дороги, махали рукавами самовязаных вытертых кофт по моде прошлого столетия, сверкали стеклами дешевых очков и глаз с меня не сводили. И орали, орали, орали — так что уши закладывало и раскалывалась голова.
— Сррок тебе светит, фарррмазон! — вопила одна, особо активная. — Срроок! Срррок! Тррри года! Кто мне банки рррразбил?
— Статья сто пятьдесят девятая! — тут же поддакнула вторая.
Третья, видно, самая продвинутая в уголовном кодексе, выдала подруженькам справку:
— Два года полагается! И штрррраф!
— И дррракон! Дррракон! — дополнила четвертая.
— Какой дракон? — не выдерживаю я. Это невыносимо… — Кыш…
Стая загалдела еще громче.
— Штрррраф! И в арррмию!
— Загребут тебя! И сррок! Неудачник!
— Неудачник! — злорадно клохчет стая. — Неудачник!
— Кыш… — я снова пытаюсь отвернуться, голова уже не раскалывается, а отваливается, и перед глазами все плывет, как будто снова словил солнечный удар. Жарко. Больно. — Кыш…
— Максим, успокойся, — что-то прохладное касается моей руки. — Тише. Тише…
Знакомый голос заставляет крикливую стаю отодвинуться и потускнеть, но ненадолго. В следующую секунду морщинистое лицо оказывается совсем близко:
— Жар у него, похоже.
— Жар — это температура? — в старушечьей стае, кажется, завелся птенец — новый голосок звонкий и тонкий. — Мы будем его лекарством кормить, да? А можно я ему компресс на голову положу?
Нет. Не надо! Мне страшно представить, что к моей голове кто-то прикоснется.
— Кыш… — как их отогнать? Голоса совсем не слышно. — Кыш…
— Кого он гоняет?
— Неважно. Голову ему приподнимите…
Что-то льется в рот, прохладное, чуть горьковатое, и птичья стая наконец пропадает. Вместе с птенцами, компрессами и драконами. И злобными выкриками…
Остается только прохлада на лбу.
Все.
Сначала это была просто серость — такая, полосочку. Я тупо таращился на нее, не понимая, почему над моим лицом завис пешеходный переход. Если меня сбили, значит, я должен на нем лежать… или стоять? Нет, лежать. Слабость, и ноги болят… сбили? Тогда почему я вишу в полутора метрах над землей? И где скорая?
Но скорая все не торопилась, а «зебра» на второй взгляд смотрелась довольно странно. Не белая с серыми, а серая с тоненькими черными полочками… Может, это не переход, а решетка? Обезьянник? А тогда что сверху? Видно плохо… только слышно. Какое-то журчание.
Медленно-медленно в мою больную голову вползло понимание, что я просто лежу на спине на чем-то жестком. Серое в полоску — это потолок. Просто он из бревен, как деревенской хате, я такое только в телевизоре и видел, вот и не узнал. Пахнет какой-то травой и супом. И рядом не журчат, а разговаривают…
— …А это была Шемаханская царица, и эта царица всех девушек переловила и посадила, — оживленно излагал детский голос.
— Куда? — заинтересованно переспросил второй. Я скривился: голос был «пенсионерский». Не люблю старух. И еще слышалось тихое, еле слышное постукивание… странное такое…
— В подвал, на переработку, — тут же отозвался первый. — Там еще эти сидели, которые из «Шрека»: Белоснежка, Красавица-в-коме…
— Кто-кто? Ты уверена, что правильно запомнила?
— А че? Ну… ну, может, ее как-то по-другому звали, но это неважно, она все равно второстепенная, только в обмороки и падает, ничего больше не делает. Вот. Значит, сидят они, сидят, плачут, и вдруг буммм! Это Змей Горыныч все начал взрывать, и подвал тоже… А потом прилетел на ослике Губка Боб и как закричит: «О боже, они убили Кенни!»
— Кого?
— А, это один такой… его все время убивают, так прикольней. И тут богатыри — у них такие дубины тяжеленные, знаешь, папа говорит, что они палицы называются. Ну это ж смешно. Палец — он же маленький, а дубины во какие! Он ошибается, да?
— Не совсем. И что было дальше?