Чего-чего ожидал Асума, но только не смеха, и в первый миг растерялся. Велел Энори войти, сесть, а плотнику повторить сказанное, после спросил:
— Так доводилось ли видеть его?
Ответа не получив, повторил уже более строго:
— Я надеюсь, вы сумеете опровергнуть эти слова или дать какое-то объяснение?
Плотник начал понимать, что попал в какую-то сложную и скверную историю, еще когда опять увидел Энори — в новой одежде, совсем не похожего на горного охотника. Он забеспокоился пуще прежнего, все чаще поглядывал на стражу у двери. Но от показаний своих не отступил ни на шаг.
Асума внимательно наблюдал за обоими. Но вскоре понял, что можно ограничиться одним плотником — в его чертах страх сменял растерянность, а следом приходила решимость — разнообразно, как облака на небе. А Энори выглядел рассеянным и несколько даже грустным, и думал о чем-то своем. И следа улыбки на его лице не осталось.
Тихо было, только снаружи перестукивали топоры и молотки рабочих, спешащих закончить кусок работы до ливня, да порой редкие тяжелые капли, принесенные ветром, ударяли по черепичному карнизу над окном.
Загадок Асума не любил, он даже судейских всегда недолюбливал, считая, что они слишком привыкли вертеть события и слова в нужную сторону. Однако сейчас не помешал бы кто-нибудь из этой братии. А ему самому слишком давно не отказывались отвечать. Врать и юлить, бывало, пытались, но что делать с молчанием?
Вот перед ним молодой человек, которого привык считать достойным доверия, и тут он находиться вообще не может. И вот заявление, которое звучит полным бредом. А Энори отказывается что-либо объяснять; при этом Асума знал, как хорошо у него подвешен язык. Больше всего похоже на то, что он… сильно задет таким отношением. Он вернулся к своим в час беды, помог отыскать налетчиков, сохранил знак рода, которому верно служил… а его встретили так.
Но что бы он там ни чувствовал, а ответить придется.
— Мне будет довольно слова, что вас не было в Сосновой в тот день.
Говоря это, Асума покривил душой, но он хотел получить хоть крупицу. К тому же, если прозвучит заверение, а потом всплывут новые обстоятельства, это может стать лишней зацепкой.
Энори отозвался тихо, так, что слушал один только Асума:
— Я скажу, только наедине.
Плотника отослали, вновь поместив под замок. Бедняга уже, видимо, прощался с жизнью, хоть ничего и не понимал.
Энори дождался, когда стихнут шаги, когда и стража покинет комнату, и обратился к Асуме.
— Я был в крепости. Не хочу говорить об этом, но придется. Вы, может быть, знаете, что у командира Таниеры была молодая подруга… Я приходил к ней, и о нашей связи не знал почти никто. Вас удивит, как это было возможно? Но госпожа Сайэнн обладала большим влиянием в Сосновой. А познакомились мы в деревне неподалеку, где она жила… случайно, когда она оказалась одна в лесу.
— Значит, нападение проходило на ваших глазах?
— Да.
— Но как можно было молчать о таком?
— Молчать? Проще простого. Не зная, выжил ли кто, и не желая пятен на памяти о погибших… Свидетелей много и без меня.
— Но как вам удалось остаться в живых, уйти?
Короткий взгляд — словно черный стриж мелькнул перед лицом Асумы.
— Я-то сумел, с тем даром, который имею. Знаю, что можно было остаться, помочь… Да, я знаю.
Не каждый останется, подумал командир. А уж после смерти любимого человека… Но приятней, когда встречаешь иное. Вспомнился тот парень, организовавший людей на развалинах. Жаль, что он выбрал покинуть Сосновую.
— Вам придется рассказать все о разорении крепости.
— Не хочу.
Асума нахмурился, сцепил руки в замок:
— Это не разговор.
— Спрашивайте других, очевидцев у вас довольно. Я хотел спасти госпожу Сайэнн, но это мне не удалось. Могу рассказать о ее смерти, если угодно.
Час от часу не легче, подумал Асума. Но говорить он и вправду больше не станет, похоже. И давить бесполезно, уж если в прошлые дни гнев генерала был ему как грибной дождик — а гнев этот был известен всем, имевшим счастье знать хозяина Хинаи. Не силу же к нему применять!
Выход все-таки был, такой, чтобы и непоправимого не совершить, и по возможности пресечь досужие разговоры.
— Что ж, я услышал довольно, чтобы доложить обо всем. И для всеобщего блага я прошу вас не выходить из покоев, пока не будет получен ответ. Я поставлю людей у двери. Если что-то понадобится, говорите им.
Энори холодно посмотрел на него; сейчас он, несмотря на умеренно-скромное одеяние, походил на сына высокого рода, а не на светлого, дружелюбного юношу-охотника с гор, каким явился в крепость.
— Как мило. Всё это называется другим словом, никак не просьбой. Вы ведь наверняка еще и оставите дверь незапертой; зачем, если охрана вежливо постарается не дать мне выйти? Но я не буду создавать вам лишних хлопот, я подожду, а со слухами среди солдат уж как-нибудь разбирайтесь.
Уже выходя, приостановился, и сказал, не оборачиваясь:
— Когда будете писать господину генералу, напомните, что он уже ошибся однажды. Не стоит вновь делать то же самое.
— Народ в крепости бурлит, хотя пока они знают лишь о твоем появлении. Этого бедолагу тоже заперли, только куда в худших условиях.
Охрана не могла услышать голоса женщины — она умела говорить очень тихо, едва не уподобляясь летучим мышам, и для Энори сейчас это оказалось удобно.
— Ты не ожидал, что угодишь в ловушку? — она была весела и оживлена, порхала по комнате; сейчас, кажется, ее радовало и то, что недавно она облилапрезрением.
— Я знал, что Асума будет писать обо мне, и никак бы не смог избежать этого, — Энори устроился на подоконнике, смотрел через деревянную решетку, чудом не тронутую огнем.
— Но ты не ждал, что появится этот выживший и узнает тебя.
— Да, этого я не ждал… Но придется пока оставаться взаперти, вот и вся разница.
— И у тебя есть план? — недоверчиво спросила женщина.
— Есть. Действовать по обстоятельствам. Если им не достаточно будет сказанного. Это… всего лишь люди. А один плотник и вовсе не имеет значения.
— Может быть, мне убить этого… свидетеля?
— Уж точно не сейчас. И нет никакого смысла. Да, кстати… — он наконец отвернулся от созерцания рабочих на стене через двор напротив: — Если захочешь убить, чтобы навредить мне, тоже бессмысленно. Стража знает, что я не выходил из покоев. Они меня только скорее выпустят, найти убийцу.
Яаррин только хмыкнула.
— Я предложила… просто как помощь.
— Ты меня ненавидишь, откуда такая забота? — Энори вновь повернулся к окну.
— Меня увлекла твоя игра, — неохотно призналась женщина, вертя в руках бронзовую статуэтку в виде дракона. — Даже не думала…
— А вот это я дал тебе, — сказал он рассеянно.
— Что?
— Интерес. Тори-ай редко могут испытывать что-то, помимо голода, ненависти и короткого удовольствия.
— Мог бы и промолчать, — женщина со стуком поставила статуэтку на стол. — Ладно… как я сказала уже, люди в крепости гомонят, словно воробьи, — она на миг оскалила мелкие зубки в усмешке. — Не хочешь понаблюдать втайне? Пищи там тебе хватит надолго…
— Не хочу.
— Так и будешь тут сидеть? Ведь можешь уйти в любой миг. Даже через дверь — охрана не посмеет остановить. Вернешься потом, раз под надзором быть тебе нравится.
— Уймись уже… ты говоришь слишком громко, услышат тебя.
— Не о тебе беспокоюсь. Но ты и мне велишь голодать!
— Они мне нужны.
— Даже крестьяне, которых согнали сюда для подсобных работ? Их никто и не хватится.
— Все.
— О да… не поверила бы, — фыркнула женщина, — Ты готов на всё ради их обожания? А получив письмо, они, может, еще смертный приговор тебе вынесут, — сказала она мечтательно.
— Не надейся… Все еще повернется, как надо, а под замком несколько дней побыть мне не трудно.
— Несколько дней? Твоя самоуверенность все-таки запредельна. Ты знаешь ведь, что напишут в ответном письме!