Разыскать девушку особого труда не составило, среди слуг Аэмара нужные люди были, а примерная дочь о себе доложила. Час за часом покачиваясь в тесноватом плетеном коробе, который влекла по булыжникам лошадка, Лайэнэ успела обдумать, что и как скажет. Назвалась приезжей из дальнего округа, знакомой матери Майэрин; если дорога путницы идет мимо, почему бы не заглянуть к старшей дочери, расспросить, как дела у семьи?
Над входом в покои, где Майэрин ее приняла, висели золотые колокольчики, пришитые к занавеске. Так любили украшать комнату молодые незамужние девушки; видно, хозяйка еще не свыклась со своим новым статусом.
Да… незамужние девушки из знатных семей не то чтобы сидят взаперти, но появляются на людях очень редко. Где могла бы увидеть Майэрин? Когда та проезжала в носилках по городу, или во время праздника в городском саду, среди подруг и сопровождающих женщин. Девушка посмелее могла появиться и на рынке, в дорогой лавке.
Но нет, нигде не встречала. Лицо незнакомое, и нет в нем ничего от полных жизни Тори и Кайто Аэмара.
А ведь любопытно было! Вот она, неяркая птичка, связавшая два сильных Дома. Про остальное рано еще говорить, сложится или не сложится у пары семейная жизнь. Глаза у девочки умные… и настороженные. Видно, не только Лайэнэ хочется рассмотреть Майэрин, но и наоборот. Держится более учтиво, чем можно было ожидать, и очень прохладно. Интересно, знает ли она? И на чьей она стороне в противостоянии Домов?
Перед Майэрин, конечно, пришлось открыться, но лишь намеком рассказать о цели визита. Голосом Лайэнэ пользовалась, как струнами своего ахи — и сейчас выбирала самое искреннее звучание, самое безобидное, чтобы и понравиться, и не вызвать ревности.
— Я не могу раскрыть чужую тайну, хотя, несомненно, вам доверяю. Это дело большой важности, а господин Нара мне известен как человек высокойчестности и сторонник мирных решений. Очень важно его найти…
— Мне нечего вам сказать, я, как видите, живу в глуши у родни и плохо знаю о том, что творится за этими стенами, — голос, как талая вода. Держится прямо, слегка надменно… а ведь на лбу у нее написано, что обычно добрая, мягкая.
— Возможно, речь идет о жизни… причастных к Дому Таэна.
— В таком случае очень жаль.
— Благодарю, что уделили время, — Лайэнэ слегка поклонилась и направилась к выходу. Вероятно, Майэрин и в самом деле не знает ничего — кто о важных делах рассказывает домашней юной девочке? — но она и рада ничего не сказать. И не потому, что опасается — все куда проще.
Это настолько… наивно, Лайэнэ умилилась бы, только в другие дни. И шевелился под сердцем червячок — точно ли молодая жена Рииши совсем уж в полном неведении, или могла дать хотя бы намек? Но не захотела?
Что делать теперь, было и вовсе неясно.
Или сдаться, вернуться домой, играть, петь, развлекать богатых поклонников, поправляя свое материальное состояние и теша самолюбие, свое и чужое… или искать дальше.
**
Продолговатые листья оказались приятно-кислыми на вкус; значит, Нээле не ошиблась, именно их как-то принесли на монастырскую кухню. Листья, горячие, нагретые солнцем, покрывали весь пригорок, пристраивайся и пасись, как лошадка или коза. Делать больше нечего было, только ждать — Энори сказал, что выяснит дорогу, по которой пойдет отряд, чтобы вывести девушку прямо к ним. Но ушел и исчез, часа два, наверное, прошло, а он все не возвращался.
Нээле и не радовалась, и не беспокоилась, пастись навроде домашней скотинки было самое то. Напряжение последних нескольких дней перелилось через край и опрокинуло саму лодку. Мертвая женщина больше не могла угрожать, а Энори придет рано или поздно. Можно и поспать на пригорке, под солнышком, вдыхая запах горячих травы и земли. Попробовала было ощутить какое-нибудь предвидение, но внутри было пусто и глухо. Она не стала ни все слышащими корнями травы, ни все видящим ветром — как и была, осталась бесполезным человеческим телом. После нескольких попыток сдалась.
Может, она и впрямь задремала, и чей-то плач невдалеке просто почудился. Не то детский голос, не то звериный. Совсем рядом, только пробраться через кустарник, гущу папоротника и небольшие залежи бурелома. Суконная юбка порвана в нескольких местах, да и на рукаве кофты дыра — разодрала, убегая от тори-ай, — и все равно осторожней пыталась идти, не зацепиться снова за что-нибудь.
Потом птица перед глазами порхнула, на миг туманная полоса встала перед глазами. И вот все как раньше, но шаг за шагом яснее — тропка не та, и даже вовсе не тропка, а лишь небольшая узкая прогалинка, случайно возникшая.
Сердце подсказывало идти туда, но сердце у нее было глупое, она давно поняла. Голова тоже глупая, и не решать бы Нээле ничего, а сидеть на пригорке и ждать. Но потеряно направление, остается идти, куда вроде бы тянет, а то больно уж неуютно стоять в этих зарослях. Страха так и не испытала; солнце, хоть загороженное ветвями, все же угадывалось, да и высоко еще было. Пошла примерно туда, куда раньше указал Энори — как раз прогалинка удобная туда смотрит.
Если верно поняла, воины Сосновой в той стороне… а неверно — бояться нечего, полдень, а Энори ее следа уж точно не потеряет.
**
Никого не осталось, но А-Юй смог ускользнуть. Он умел становиться тенью среди теней, лягушкой на болотной кочке, булыжником в каменной кладке. Он мог бы пойти к шаману в ученики, большая честь — но не захотел. Вэй-Ши ценил его, но именно поэтому не с собой взял, а позволил вести часть своего отряда. И они хорошо шли, запутали следы, и знали — если остальные и сгинут, люди рядом с А-Юем доберутся до севера. А там — почему бы и нет? — и до своего войска.
Но потом карта пропала, и А-Юй был уверен, что видел в ночи знакомый силуэт. Мельком, но хватило ему. Сперва исчез проводник, а потом и карта пропала, и некому было ее похитить, кроме него, тоже тени. Просто враг убил бы хоть одного из рухэй. А этот забрал обратно свой дар — и после этого отряд заблудился. Хоть и помнил А-Юй карту, не стало толку от той памяти, будто рисунок другим подменили. И пришлось уже оставлять следы — пару раз набредали то на стоянку охотников, то на деревню.
Теперь А-Юй лежал среди папоротников, вдыхая острый запах стеблей и сырой земли, и ждал, пока искавшие его пройдут мимо. Пока спасло то, что его хотели не просто убить, а непременно взять живым — он был единственным уцелевшим, и мог многое рассказать. Его уже поймали недавно. Только веревки оказались непрочными, а может, помогли амулеты, которыми он под кожаной курткой был увешан, как елка шишками. Он сбежал, и теперь его искали. Он видел железные бляхи на их доспехах, слышал звяканье металла и чужую речь. Давно рассвело, но деревья здесь клонилось одно к другому, не давая лучам проникать вниз свободно. Солдаты были везде, но не замечали моховую кочку, лягушку, обломок опавшего ствола, которыми стал А-Юй.
А потом невдалеке возникла другая фигура, и А-Юй на миг позавидовал — этот даже не прятался. Он спокойно стоял почти что среди солдат, и те не замечали его. Но он, видно, все-таки всемогущим не был — скрывшись от взора солдат, сам не заметил лежащего. Тогда А-Юй понял, что ошибался — главным было не вернуться домой, главным было убить. Он чуть приподнялся — прицелиться было нетрудно — и метнул дротик.
…И никогда не узнал, что попал, и удаче своей был обязан испытанной зависти и радости осознания — гнев или ненависть выдали бы его. Попал, но не спасся.
Через пару мгновений он был уже не просто мертв, его не существовало и в мире духов, а тело от чужого толчка скатилось в овражек, на дне которого еле текла небольшая, зеленая от ряски речушка.
Тот, в кого А-Юй бросил дротик, с трудом прошел шагов десять, зажимая рану, чтобы не оставить следов крови; он упал в полускрытую в папоротниках в старую яму-ловушку: там не нашли бы проходившие мимо солдаты.
А они так и не услышали, не поняли ничего, только пара человек прислушались — вроде хрустнули ветки.
Сегодня удача сопутствовала охотнику: он почти сразу подстрелил пару горлиц. Отходить далеко от хижины было боязно, с тех пор, как слухи пошли, что в этих местах хозяйничают чужаки. Ладно бы просто хозяйничают — убивают. И он сам видел чужие следы и кое-как затушенное костровище. Немало народу, человек десять, пожалуй…