— Себя, — ответил брат Унно. — В зеркала нам смотреться запрещено, однако же хотелось бы видеть собственные глаза.
Последние сутки пути выдались странными. Они вроде и не сбились с дороги, всегда могли сверяться по солнцу, но держаться направления, которое накануне указала тварь из пояса, упорно не удавалось. Тропки кружили, уводя то вправо, то влево, и в конце концов путники оказывались в стороне от намеченного, всегда западней и немного северней, словно их разворачивало опять на Эн-Хо.
— Сдается мне, нас морочат, но зла не чую, — пожимал плечами монах. Лиани видел больше его: то мелькнувшую в кустах пятнистую шкуру рыси — зверь шел по пятам, то птицу, явно за ними следившую, но ничего эти знания не давали. А нежить из пояса вдруг выходить отказалась, и монаху не удалось ее вызвать миром, силой же не хотел.
— Все ли ваши столь учтиво вели бы себя с тори-ай? — спросил Лиани, глядя на пояс так, словно хотел вытрясти из него ответ.
— Не все. Сам ведь уже понял, — ответил брат Унно. Отвернулся — во всем теле читалось, что говорить он об этом не хочет. Видно, была все-таки некая трещинка между ним и монахами Эн-Хо, а может, совсем недавно возникла.
Лицо молодого человека сделалось мягче, и сомнение отразилось на нем:
— Странно мне. Он ведь когда-то был человеком. Плохим, наверное, раз выбрал такой путь, но ведь и в самом деле любил жену. А потом эти двое убили многих, но теперь он помогает нам, и эту помощь мы принимаем… Не могу и не хочу думать о нем по доброму, но и с ненавистью уже не выходит. Есть ли для него надежда в посмертии?
— Может, и есть. Я в это верю, во всяком случае.
Небо еще не темнело, а на земле среди нависших игольчатых лап и смолистых стволов начинали клубиться сумерки, тогда тот, о ком говорили, незваным вырвался из пояса. Он стал меж узловатых корней, будто вышел из-под земли: тело, уже тронутое тлением.
Речь давалась ему с трудом, и чертами он теперь лишь отдаленно походил на живого человека.
Сказал только — ее больше нет. И еще сказал, что знает дорогу. А в глазах злая тоска выла сильней и страшней, чем стая волков зимой вокруг одинокого путника.
Лиани растерялся немного — и с трудом удерживался, чтобы не ударить саблей нежить. Ему было, пожалуй, спокойней в давнем домике на болотах — там он, по крайней мере, не ожидал от твари ничего, кроме нападения. А сейчас почти привык, что тори-ай где-то неподалеку, если не вовсе рядом, и даже скорее помощник, не враг.
Монаху казалось хуже — он почти привязался к проводнику, а теперь и у него подрагивали руки, когда смотрел на существо мертвое и ненавидящее. Прежнего их спутника больше не существовало, любовь к жене, бывшая его стержнем, уничтожила его в час ее гибели.
Но тори-ай было сейчас не до них. Он вел напрямик к ему одному видимой цели, не замечая ни коряг, ни корней, ни провалов в земле. Люди едва поспевали за ним.
Не сразу можно было понять, что здесь произошло. Тори-ай привел их к залитой кровью яме, в которой лежало тело мужчины, по одежде судя, охотника.
— Что это? Что тут стряслось? — в испуге спросил брат Унно, озираясь.
— Это дротик рухэй, — Лиани спрыгнул в яму, подобрал оружие. — Кто-то еще был здесь, раз лицо прикрыто…
Он приподнял лист папоротника, прикусил губу и на шаг отступил.
— Посмотри…
— Это его кровь, — не сказала — каркнула нежить, и они не сразу поняли. А тори-ай стоял поодаль, черный, скрестив на груди руки, и ждал.
— Если хоть что-то недостойный брат разумеет, не один этот охотник здесь обнаружится, — пробормотал монах, хватаясь за святые амулеты.
Еще одно тело, возможно, владельца дротика, они нашли в овраге поблизости. С таким же закоченелым ужасом на лице. И следы солдат, много следов… Постепенно понятней становилось, что здесь произошло.
Только потом Лиани озвучил то, о чем думали оба:
— На телах охотника и пришлого ран нет.
Когда стало ясно, что поисков не понадобится больше, монах велел тори-ай вернуться в пояс. Сперва думал, не совладает с ним: нежить не нападала, но стояла, глядя в упор, и сумерки, сгущаясь, почти на глазах снимали с нее покров человеческого. Брат Унно справился, попутно остановив готового ударить младшего спутника.
— Не мешай мне, — попросил тихо и хрипло.
Он справился.
Больше искать они не решились, хотя, может быть, цель их была где-то неподалеку. Но сумерки становились гуще и гуще; дальше в лес заходить поостереглись, вернулись на открытое место.
Чужое оружие молодой человек прихватил с собой.
— Крови-то сколько… но тело у него человечье, он мог и не выжить.
— Выжил, раз убил того бедолагу, — угрюмо сказал монах. — И второго тоже. Им чужая сила, чужая душа — как вода погибающему от жажды.
Лиани поднял оружие вверх, к слабому свету, внимательно разглядывал дротик; кровь на лезвии и древке уже высохла. На сердце было пусто, словно вечером на предзимней равнине — сухие былки травы да бескрайний волчий вой. То на сердце, а пальцы жили своей жизнью, поворачивали чужое оружие, тронули острие и кромку наконечника.
— Теперь нам его не достать, ранить его — уже чудо, и оно другому выпало… чему ты радуешься?
— Нам и не надо его больше искать! — брат Унно едва не приплясывал, словно внезапно с ума сошел. — Такой подарок, хвала Заступнице и всем небожителям, такой подарок! О, святые Небеса, сподобили догадаться!
— Не понимаю.
— Да глянь только, что у тебя в руках! И на наконечнике-то что!
— Это? — Лиани удивленно вскинул бровь. — Но я думал, рана должна быть нанесена освященной стрелой…
— Дай-ка сюда, — монах бесцеремонно забрал оружие. — И стрелу тоже дай. Да не эту, а из освященных, сам же сказал.
Нелепое зрелище, служитель святых сил с дротиком и стрелой в руках. Еще бы нож в зубы… Брат Унно повертел в пальцах стрелу: тонкая, она выглядела черной сейчас — не только древко, и железное жало. Провел наконечником по высохшей крови на дротике, раз, и другой. Лиани глазам своим не поверил: кровь посветлела, налилась алым, видимым и в полутьме, и каплей упала с дротика на стрелу. И не растеклась по освященному железу — впиталась в него.
— Вот и всё. И это с собой возьми, пригодится, вдруг повторить придется, — брат Унно с видимым отвращением бросил Лиани дротик.
Вытер руки о монашеский свой балахон, подумал — и еще о траву.
Они схоронили охотника по-настоящему, в той же яме, где он лежал. В овраге зарыли чужого солдата.
— Надо и пояс теперь уничтожить, — сказал Лиани. — Огонь возьмет его? Чтобы не оставить в горах злобного призрака? Что ты молчишь?
— Жалко, — признался брат Унно. — Оно и понятно, что ему самому теперь никуда, разве что полюбоваться, как сгинет враг, и то — ничего он в монастыре не увидит. Все равно жаль, столько с ним вместе довелось провести.
— А не надо было пытаться ручную зверушку из нежити сделать, — холодно ответил молодой человек. — Думаешь, он нам еще способен помочь на обратном пути?
— Мог бы. Но не станет, — вздохнул монах. — Та помощь последней каплей была, теперь если и выйдет наружу, лишь убивать, и нашими скромными силами не совладать с ним.
— Тогда и тянуть нечего, — Лиани взял — почти выхватил пояс из рук монаха, шагнул к костру, и остановился. Держал на весу не как вещь — а словно разбудить или потревожить боялся. Медленно, словно желая запомнить, провел пальцем по чеканке на пряжке, и положил на жаркие угли; чуть зашипел ремень, начал темнеть. Брат Унно дернулся было — выхватить вещь из огня, но только рукой махнул, и отошел, понурясь.
А Лиани долго смотрел в костер, пока не прогорел сам пояс. Пряжка осталась, лишь потемнела.
Лиани вдруг склонил голову и спрятал лицо в ладонях.
— Эй, что стряслось? — испугался монах.
Тот лишь плечом повел, словно весь ответ содержался в этом. Брат Унно подошел к костру, пошевелил угли палкой, подцепил и достал пряжку. Вздохнув, повертел в руке:
— Взял бы на память… но как-то неправильно это.
И зарыл пряжку под корнем, той же палкой выкопав ямку. Младший спутник, так и не сойдя с места, следил за ним, и вновь отвернулся.