— Их называют «свечи мертвых», — раздался негромкий голос. — От их яда человек не умрет, но оцепенеет на какое-то время.
Голос был ему незнаком, но молодой человек развернулся прежде, чем успел это осознать.
…Когда-то он видел странное — вихрился воздух над полем, серый, он был то ли веретеном, то ли воронкой, то ли человечьей фигурой. Десятник запретил приближаться к этому чуду, и они смотрели вроде бы издалека — но понять не могли, в само деле далеко или близко. Сумеречная фигура напротив была похожа на этот вихрь, только четкая и неподвижная. Но Лиани не мог понять, сколько до нее шагов.
Голос — непонятный, неуловимо меняющий цвет — он не слыхал никогда, а вот лицо уже видел. Красивое лицо; тогда, на другой стороне ущелья, оно было беспечным, а сейчас не выражало ничего.
— Удачно у вас получилось, можно поздравить, — голос падал мягко, как хлопья снега в безветренную погоду. — Только в одном поспешили. Ты давал клятву служить Хинаи и правящему в ней Дому… нарушишь ее? Ах, да, слова верности в прошлом, ты больше не на службе.
— О чем ты? — вопрос слетел с языка быстрее, чем Лиани вспомнил, что решил не разговаривать с этой тварью. А страха не было.
— Дом Нэйта решил, что устал быть вторым. Теперь их люди заняли Осорэи, и наследник Таэна у них. Пока он нужен живым, он все еще фигурка в партии на доске, но кто знает, надолго ли? И сил в нем все меньше.
— Тебе-то какая разница? — спросил полубездумно, осознавая услышанное.
— Я его вырастил. А тебе, похоже, неважно, если этот род уничтожат?
— А где… остальные?
— Отец на войне по-прежнему, Кэраи… где-то пропал. Может, уже убили его, Нэйта не станут тянуть.
— Чего ты хочешь? — с трудом произнес Лиани. Да… уже понял, к чему разговор. Перед глазами что-то малиновое полыхало, возможно, то была рысь на знамени, смотрела из того дня, когда вступил в земельную стражу.
— Дайте мне забрать его.
— А потом… что?
— Я спрячу его в безопасном месте. Если хочешь, ты будешь знать о нем.
— Нет, — словно не звук, а кровь вытолкнулась наружу.
— Почему? — спросил Энори очень спокойно, спокойствие было — могильной земли.
— Я верю, что сейчас ты пойдешь за ним, правда вернешься в Осорэи, или куда там надо. Наверное, сумеешь мальчика вытащить. Но уж если он все равно фигурка в игре, пусть хотя бы остается в игре человеческой.
— Я хочу его защитить.
— Верю. Да, скорее всего. А я хочу защитить людей от тебя. Всех, кто живет в Хинаи.
— И жизнь ребенка правителя по сравнению с этим ничего не стоит…
— Этого я не сказал.
— Ты знаешь, что я помог солдатам Сосновой найти налетчиков?
— И привел их туда тоже ты. Хорошо развлекаться, чувствуя свою силу? Я видел тебя возле моста, и не прощу того, что было потом.
— А если я пообещаю уйти, как только заберу мальчика?
— Нет.
— Тори-ай ты поверил.
— Он был просто нежитью, убийцей, а ты оборотень. Со множеством лиц.
— А ты уже на стороне Столицы и Нэйта? Хочешь помочь им, чтобы прервался род тех, кому должен хранить верность?
Лиани закрыл глаза. Неважно, если действует амулет, тварь все равно подойти не сможет, а если защиты не хватит… какая разница. Но ничего не происходило, и он сказал, не открывая глаз:
— Я готов взять на себя смерть мальчика. Знаю, за это придется ответить в этой жизни или после нее. Пусть сейчас не в земельной страже, не в крепости, клятва моя никуда не делась. Если успею, сделаю все, чтобы его спасти.
— Ты ничего не можешь.
— Даже если и так, постараюсь.
— Дурак. Только напрасно задержишь меня. Вы все трое все равно не дойдете до Эн-Хо. Ею тоже пожертвуешь?
— Мне больше нечего тебе сказать.
— Жаль, тебя не размазало в том обвале.
— Может, и так.
Ни одного нового звука не донеслось до слуха — ни ветка не треснула, ни камешек не скатился, но Лиани понял, что остался один.
— Что с тобой? — испугался брат Унно: котелок, в который собрал очищенные коренья, выкатился из рук. — Заступница, ты белый весь, и почему кровь?
Лиани бездумно провел рукой по лицу — и верно, кровь из носа пошла.
— Ерунда…
Сел на траву, прислонился к стволу, снова закрыл глаза. Вместо сердца в грудь поместили мельничный жернов, и он еле ворочался, не давая дышать.
— Да что случилось?! Девочка, давай-ка воды, хотя нет, что же я, руки твои, сам сейчас…
— Не надо. Я его видел.
— Как? Где? Что он сказал? — пуще прежнего всполошился монах.
— Да в общем ничего важного. Мы и не говорили почти.
— Он… обо мне что-нибудь… упоминал? — дрожащим голосом спросила Нээле, приподнимаясь с лапника, на котором лежала.
— Нет, а был должен? — от удавления даже немного легче стало дышать. — Что ты? Боишься, что он тут поблизости?
Нээле встала, покачиваясь, подошла к нему, села, снизу заглядывая в лицо. Подивился не столько испуганному — обреченно-просящему выражению. Из стянутых в хвост ее волос выбилась прядка, и он заправил ее девушке за ухо. Чуть склонился к ней, глядя в глаза, говорил только ей, словно третьего не было рядом:
— Мы доберемся. Раз до сих пор целы… Он все понимает, и что-то придумает наверняка, но, раз до сих пор ничего не сумел, мы дойдем.
Тогда Нээле улыбнулась.
**
Еще низкое, рассветное солнце золотило траву; на краю обрыва она росла густо, широкой полосой, а дальше начинался подлесок. Человеческая беловолосая фигурка сидела, обхватив колени, и смотрела в упор на диск солнца. Еще не такой яркий, как в полдень, в легком мареве, он походил на хорошо начищенный бронзовый диск, и легкое жужжание комаров и жуков казалось отголоском его звучания.
— Повернись, — послышалось сзади, — Тебе хотелось показаться, раз я тебя вижу.
— Ты этого требуешь? — улыбка слышалась в голосе сидящего.
— Да.
— Мне это нравится…
Голова говорившего повернулась, за ней и весь корпус. Солнце по краям позолотило легкие пушистые волосы. Странное существо. Со спины глянуть — вроде подросток, но, если вглядеться подольше, уже непонятно становилось, а сколько же ему лет. Да и черты уловить было сложно — немолодая женщина, мальчик лет пяти? Кто-то еще? А глаза были непроницаемо-черными, и оттуда веяло древностью неизмеримой. Будто колодцы вели одновременно в ночное небо и глубь земли; и замшелые камни, и одинокий ветер под неподвижными звездами, тепло и холод — все было в этом взгляде.
— Обличье зверя больше сочеталось с твоей сутью, — заметил Энори сухо. — Звери умеют любить и заботиться бескорыстно.
Он откинулся к стволу вяза, невесть как затесавшегося среди сосен, и предупредил:
— И не пытайся опять подзывать меня. Одного раза хватило.
— Не буду, — улыбнулась Опора. — Но ты меня вспоминал.
— Не самым добрым словом, и уж точно не звал. Зачем ты опять здесь? Пути у нас разные.
— Поговорить. Ты кое-чего не знаешь, я тебе расскажу.
— Зачем?
— Ты хочешь помочь ребенку. Он тебе дорог. Скажи еще, что это не касается меня, — вздохнула Опора.
— И впрямь не касается… но ты слишком поздно — я знаю о стреле, а они сумели добыть мою кровь.
— Попытаешься уничтожить их по дороге?
— Конечно. Вот это уже тебя не касается точно, верно? Убивать не по твоей части.
— Ты знаешь, что будет, если они все же доберутся до Эн-Хо?
— И думать не хочу об этом. Но… да, я знаю. Скорее всего, меня не станет совсем.