Не смотри на это, Железносердный. Тебе на них наплевать — на олимпийцев, и морских, и смертных. Смотри на свой трон — видишь, какой величественный?
Смотри на лицо жены — застывшее и безразличное, похожее на твое лицо.
На свой холодный очаг, в котором никогда не загорится пламя.
Танат отвел взгляд от глаз матери. Взглянул на выстывший, безразличный очаг.
Хотелось сказать — «Бездарно дерешься» — но Великая Нюкта вряд ли поймет…
— Нет.
— Что — нет?!
— Я не буду искать ссоры с Посейдоном. Ни на этом пиру, ни на следующем. Я не дам повода.
Теперь я знаю, зачем ты тогда послала меня наблюдать за церемонией жребия, мать. Надеялась, что одного моего вида будет достаточно, чтобы завязать ссору с будущим царем подземного мира. Ссору, которая в будущем выльется в схватку и сможет стать первым шагом.
Ты просчиталась, о Великая.
Мне наплевать на смертных, и олимпийцев, и морских — это верно.
Но я не буду.
— Я приказываю тебе!
— И я говорю — нет.
— Ты…
На лице в Великой Нюкты не было гнева. Скорее уж печаль. Холодная, будто воды Стикса, жалость к мальчишке, который ослушался родительских указаний. Ему кричат — «Сынок, не беги к пропасти» — а он с чего-то несется…
— Ты предаешь свой мир, Танат. Предаешь его настоящего Владыку. Ты знаешь, какую кару можешь навлечь на себя?
Танат не ответил. Смотрел на лицо матери — безгранично печальное, как северная ночь перед рассветом. На трепещущие ресницы.
Слушал шепот, почти сливающийся с шелестом темного, прохладного покрывала по полу.
— Знаешь, зачем я пришла сюда, сын? Может, во мне еще оставалась часть материнской привязанности — пусть к тому, кто не стоит этого. И я пришла затем, чтобы сделать тебе подарок — такой, какие иногда делает Ананка-судьба. Иногда она дарит шансы своим избранникам — возможность выбора. Возможность всё изменить…
— У чудовищ нет судьбы, — сказал Танат холодно. — Предназначение.
Он не смотрел ей вслед, когда она уходила. Рассматривал свой очаг — сложенный из такого же гранита, как дворец. Думалось с отстраненным интересом: вы ведь все равно найдете предлог, мать. Просто нужно будет получше поискать того подземного, на которого Жеребец накинется с наибольшей охотой. Конечно, лучше всего — сына Нюкты: Мом? Харон? Кого выберете? Или Палланта, мужа Стикс? Впрочем, за мужа Стикс будет мстить не мир — жена. С которой еще не каждый безумец спорить осмелится.
В груди саднило — с чего? Железо не умеет болеть, не умеет даже — предчувствовать. Может быть, ржавело потихоньку из-за того, что он попрал приказ матери. Никто из подземных жильцов — даже если они не дети Эреба — не знает, чем может обернуться такой отказ.
Никто раньше не пробовал.
Нужно будет попрощаться с маленькой блаженной — подумалось следом. Впрочем, незачем и прощаться. Хватит ходить к ее кострам. Если Эреб и Нюкта взялись за дело — либо у них получится, и дело кончится войной между Эребом и Олимпом, с участием Тартара… либо у них не получится, подземный мир останется без Владыки… все равно — хватит.
Мне нельзя вмешиваться.
Зов, отдаленный и глухой, пришел как освобождение. Танат свел крылья, шагнул на поляну, где вокруг подранного вепрем товарища суетились охотники. Рубанул по прядям так, будто хотел снести голову, не пряди.
Показалось вдруг — пряди смертного охотника обернулись пастью. Хватанули родное железо адамантиевыми клыками, меч пугливо взвизгнул, прорезая воздух, разлитая боль с размаху уколола в сердце — железное! Не умеющее болеть!
Какое-то время бог смерти молча смотрел на упавших лицом вниз охотников. Над их товарищем стенала хмурая тень. Таяли в воздухе пряди. Охотники цокотали зубами, всхлипывали, молили… кого?
Его.
«Они тебя видят, — шепнул верный клинок под пальцами. — Видят нас».
И вдруг нетерпеливо дернул куда-то в сторону — туда же, куда тревожно тянуло сердце.
Где кто-то кричал — перерезанные Мойрами новые нити? Нет. Далеко-далеко захлебывающийся девичий голос выкрикивал: «Не надо, пожалуйста, не надо!»
И гас костер, растоптанный широкой ступней, и кто-то пакостно тянул: «Надо, надо красавица», и отчаянно орал где-то вдалеке осел…
Потом изломался мир, и с запозданием Танат понял, что он не сводил крылья, не исчезал, что шагнул — быстрее собственных крыльев.
Сбежал от предназначения неведомыми путями. Может быть, теми, которыми летают стрелы Урана.
Рыдания. Треск порванной ткани пеплоса. Колесница Гелиоса тонет за горизонтом, шлет лесной полянке, укрытой от посторонних глаз, тревожные алые лучи. Лучи — робкие, уже совсем не жаркие, прыгают по затоптанному костерку. Падают на плешивую макушку божка, который выпрямился над своей жертвой, высвобождая из-под короткого хитона огромный фаллос.