На острый уступ, куда ведет дверца из тронного зала. Нависающий над пустотой уступ, так что стоишь на краю, а вокруг — с трех сторон бездна, и идти некуда. Самое время встать, вглядеться сперва вниз… сколько там падать с Олимпа? Потом устремить взор вдаль. И стоять, полной грудью вдыхая ночной воздух, вглядываясь в серое небо — где твое покрывало, Нюкта? Пытаясь расслышать — вдруг что-то подскажет та, которая за плечами, вдруг окликнет бабуля-Хтония, вдруг будет хоть какой-то знак, который разорвет бессильное ожидание над пропастью…
Стоять. Дышать. Слушать.
Пока в тебя не врежется невесть откуда взявшаяся белая молния.
Не отбросит тебя от края, завоняв при этом окрестности маковым раствором.
И не выдохнет сдавленно тебе в ухо:
— Началось, Кронид… Началось.
Со стороны казалось — Гипнос, сын Нюкты, был отчаянно пьян. Всхлипывал, заикался, стучал зубами. В мой гиматий вцепился намертво — даже когда я его уже сдвинул с себя. Нес околесицу о Гекате, своей чаше и своем брате и дико хихикал.
Волосы у бога сна были растрепаны, крылья испачканы черной дрянью, щеки исцарапаны, глаза — безумны.
— Говори, — шепнул я. Тряхнул как следует, повторил: — Говори же!
И добился только того, что белокрылый икнул, прошептал: «Там… ждут тебя…» — и обмяк. Тут только я заметил, что хитон и крылья бога сна намокли от ихора. Пришлось волочить через тронный зал — самому, перекинув руку Гипноса через плечо и путаясь в крыльях. Хорошо еще — в коридоре тут же откуда-то взялась Гестия. Небось, караулила меня — не приму ли решение?
— Он весь изранен! — прошептала испуганно. Потом принялась помогать: дотащить до ближайшей спальни, промыть раны, омыть ихором и амброзией, где-то еще целебная мазь от Пэона была, для Ареса составлял, Арес ведь вечно после стычек с Афиной… то есть, ой.
Белокрылый приходил в себя медленно. Только вот смотрел через ресницы мутно, будто засыпая: ну, ясно же, бог сна.
А может, там и не сон. Вон, Гестия раны промокает на плечах и груди у близнеца смерти. Глубокие, явно когтями. Шепчет, прижимая к ранам ткань: «Кто такое мог…»
— Керы, — выдавил вдруг бог сна. Губами зашевелил — в мучительной попытке вспомнить. — Керы… сестренки. Они закрыли… путь наверх. Геката сказала — лети… я рванул… а они, значит…
Поморгал немного и заключил под нос торжественно:
— Сволочи.
— А что с Танатом? — тихонько спросила Гестия. Покосилась при этом на меня: не разгневается брат-Владыка? Не разгневается.
Такие вопросы целебнее любого нектара: вон, белокрылый глаза не просто раскрыл, но и вылупил. Хлоп-хлоп.
— С Чернокрылом?! То есть, ну, а что с ним может… В темнице. В цепях… — чутко поймал испуганный вздох Гестии и добавил, силясь изобразить улыбочку: — Этот-то еще лучше всех, в общем. Вот остальные…
Я кивнул сестре на дверь — и она не посмела спорить. Оставила нас с белокрылым наедине.
Мой приказ говорить он понял без слов.
— Началось еще вечером. С пира у Посейдона: пир был… как обычно пир. Потом явился братишка-Мом, о чем-то с Посейдоном побеседовал. Тот как грохнет: «Ах так!» — и прямо из дворца выскочил, наверное, туда, где колесница… Еще кого-то с собой прихватил из своей свиты — вот уж не знаю, кого. Ну, а нам только и осталось гадать — куда это он понесся. Сплетни, сам понимаешь… пиры.
Понимаю. Особенно про пиры. Хмель из бога сна выветрился не окончательно — физиономия серая, а винные нотки так и просачиваются сквозь аромат нектара.
— Ну, а потом уже стало ясно, что это он — за Чернокрылом. Что-то там из-за сестры — ну, из-за Гестии. Слушай, Кронид, а Чернокрыл что — правда…? Вот я его так даже зауважать рискую — нет, ну кто бы мог подумать…
…Скованная фигура на колеснице. Серый короткий хитон — будто пастушок на прогулку выбрался. Волосы мертво текут на плечи. Крылья в сетях. Руки в цепях. Статуя — не фигура: говорят, есть на краю земли такое чудовище — Медуза Горгона, взглядом в камень превращает. Не встретился ли ты с ней глазами, Танат Жестокосердный? Тебя можно принять за изваяние даже в глазах твоего близнеца, куда я сейчас жадно заглядываю (слова — шелуха, так ведь?!).
Впрочем, нет. Это Медуза бы обратилась в камень, если бы встретилась с тобой взглядом. Что в нем? Вряд ли твой брат смотрел тебе в глаза — но я все равно вижу, даже отсюда.
Обреченность. Ты не смотришь на дорогу, по которой тебя везут. Не смотришь на огненные притоки Флегетона, змеями сползающиеся посмотреть на твой позор. Тебе не интересны жильцы Стигийских болот, божки подземного мира, нимфы Коцита — те, что молчаливо стоят по обочинам дорог. Твой пленитель, который гордо воздвигся на идущей впереди колеснице, тебя волнует меньше всего.