Так, будто ты знаешь, что его уже нет.
Будто в тяжком молчании подземных жильцов, грозном рокоте из-под земли, улавливаешь мерное: «Будет, будет, будет…»
— …то есть, сперва я думал, что то ли вино какое-то не такое, то ли Геката с зельями чудит… чтобы Чернокрыла — в цепи! Да и откуда у него такие цепи?! Хотя, может, загодя готовил или у Циклопов попросил… В общем, уже тогда ясно стало — был царь да весь вышел.
Ясно. Ясно даже для Жеребца — я вижу твоими глазами, бог сна… я вижу, как вздрагивает спина того, кто, кажется, должен бы торжествовать. Как он невольно ускоряет и ускоряет бег своей квадриги. Как бросает мимолетные взгляды на свод подземного мира — будто свод скоро свалится ему на головы.
Посейдон все же не так глуп. Жаль только — сначала делает, потом думает. Вот и сейчас — медленно, прямо на ходу понимает, что именно сделал. Осознает, что подземные молчат неспроста.
«Ты дашь им повод к бунту!»
В глазах Гипноса мелькают теперь — оскаленные Керы, гневные Эринии, кривляющийся Мом: «Отомстим за сына Нюкты!»… бледный, будто высеченный из мрамора, профиль Гекаты — два призрачных тела зажмурили глаза.
— …одно удивляюсь — как они еще до дворца доехать успели. Там… Харон с богами сперва начали, потом великаны, потом стигийские подтянулись. Такое началось! Свиту Посейдона, которая была в его дворце — почти что сразу… кто-то все орал еще — в Тартар, в Тартар… А какой Тартар, когда в Тартаре орут… Во дворец лезут со всех сторон, брат твой двузубцем лупит, повсюду — кровища, гарь, земля содрогается… В общем, мы уж думали — всё…
Что ты же ты давишься воздухом, белокрылый? Вот, выпей нектара. Мы с тобой давние знакомые — ты даже полагаешь, что друзья. Но я знаю тебя. Знаю, что с легкокрылости тебя бы не сшибли — ни крики, ни тела, ни бушующие великаны, не распаленные жаждой кровью стигийские…
Что же теперь ты сделался под цвет крыльев?
— Дальше.
— Геката было говорила — закрыть дорогу… только все кинулись выходы закрывать — если он вдруг на Олимп бы… тебе, значит, пожаловаться. А он — нет…
Да. Брат горд. Он не пошел бы жаловаться на бунт подчиненных тому, кто сослал его в подземный мир. Не пошел бы к Зевсу, с которым они соперники… И значит — он отправился за помощью не на поверхность.
Куда?
К бархатно-синему дворцу на окраине мира. К стрельчатому чертогу, изукрашенному по стенам драгоценными камнями. Там, где покоится прохладное покрывало, которое почему-то не торопится сегодня в небо.
Где покоится не только оно.
— Главное — кто ж знал, что проскочит… дворец окружили, а он…
Значит — плохо окружали. Или кто-то услужливый подсказал Посейдону. Как пройти мимо подземной охраны. Как добраться до дворца Нюкты.
— Он?
— Вошел.
— И?
— И вышел.
Все. Закрыл белокрылый глаза. Только дрожит мелкой дрожью, а губы — губы дергаются. Пляской пляшут, как пьяные сатиры: ни слова не вымолвить. Да и вообще, все ведь сказано: вошел. И вышел.
Понятно, что Посейдон вошел — а что оттуда вышло?!
Ты не говори, белокрылый, я вижу, что ты не можешь. Приказ, сильнее моих приказов, что-то древнее, с самого рождения, в крови… Но ведь смотреть-то тебе не запрещали, а? Открой глаза, Гипнос. Смотри. Вспоминай.
— Не… не заставляй…
Во взгляде — осколки. Отчаянные, острые, перемешанные между собой. Мелькают, будто картинки на расколоченной мозаике: вот Посейдон влетает в двери дворца Нюкты, вот преследователи — стигийские… замерли в недоумении, ворчат и ревут… Потом открывается дверь — и выходит…
Не знаю, кто выходит. Не вижу — кто. Не брат. Не Посейдон.
Взгляд, изгиб губ, властительная посадка головы, неторопливый шаг… Впился в глаза белокрылого пристальнее, нагнулся, пытаясь рассмотреть… Кто? Как?!
— К-к-к-к-кронид!!!
Гипноса нешуточно колотило, пальцы терзали простыни, лицо искажено мукой. Вглядись я, посмотри дальше — и все, поздоровается бог сна со своей сестрицей-безумием.
Я отвел взгляд, и Гипнос тут же зажмурился. Дышал с присвистом, со всхлипами — пока я сидел и пытался собрать — раздробленную мозаику, картинку с амфоры…
Дворец Нюкты — не только ее дворец. Там есть еще один жилец — который может приказывать своим детям. По слухам, может приказывать вообще всем в подземном мире — потому что он создал этот мир. Вот только, если подумать, Первомрак на глаза никому столетиями не показывался — спит, говорят, у себя в комнате. Лежебока.