Да, великая честь. Стать сосудом для безразмерной мощи Первомрака. Его руками, ногами, губами. Пальцами, держащими вольный мир за ошейник.
Интересно бы знать — он хотя бы предложил Кроненышу союз, прежде чем заполнить его собой?
Впрочем, нет. Это как раз неинтересно.
Смерть вообще нелюбопытна по своей природе. Не задает слишком много вопросов — потому что на слишком многие является ответом.
Как — неважно. Важно — что недоцарек и недовладыка, средний сын Крона все-таки вошел в чертоги Эреба.
Вошел. И вышел.
Что ты там скулишь, мир? Все глуше и глуше, будто горло передавили? Я не буду ничего рассказывать тебе больше: ты же видишь это сам…
Как стонут и корчатся те бунтовщики, которые не сразу поняли — что вышло из дверей дворца Великой Нюкты.
Как в поклонах расстилаются под ноги новому царю Керы, опасливо жмутся Эринии, поджимают хвосты стигийские жители… как покорно они выполняют выброшенный в воздух сквозь зубы приказ: закрыть выходы.
Или входы?
Выходы. Чтобы никто не успел предупредить об участи Посейдона державного брата. Чтобы единственный опасный противник — Кронид Криводушный, истинный наследник своего отца — не явился сюда оспорить власть Эреба и навести свои порядки.
Только вот ты опоздал, отец: Кронида давно уже предупредили… предупредила.
Предупредил.
Что теперь будешь делать с предавшим тебя сыном?
— И что мне с тобой делать? — устало спросил Владыка подземного мира, делая шаг.
В подземелье. В родной, эребский мрак.
Лаская жирную, гладкую темноту пальцами.
Танат молчал. Понимал: не Лисса-безумие все-таки. Куда там ее дурману.
Кроненыш стоял перед ним… пифос, до краев наполненный могуществом мрака. Спокойная, уверенная стать, царственно развернутые плечи. Усмешка, полная мудрости и тайного превосходства.
Даже волосы перестали дыбиться непокорной гривой — мертво стекли на плечи, делая похожим… на кого?
— Нюкта говорит: в Тартар. Мало того, что предатель, так еще и продался Олимпу за девку. Посейдон полагает иначе. Что тебя нужно как следует проучить — чтобы неповадно было. Что считаешь ты?
— Что Посейдон сейчас не в том положении, чтобы полагать.
Или ты ему оставил хоть частичку его самого — бросил подачку от щедрот?
Оставил, — чуть улыбнулись глаза. Черные глаза. Не глаза Простофили-Кроненыша. Немножечко, чуточку. Всегда проще — когда хозяин тела заодно с тобой. Бессмертного Кронида враз не задавишь…
Оставил ненадолго, сынок.
И мелькает там, за покрывалом Эребского мрака, легкий оттенок недоумения: что это они? О чем?
Простофиля, кажется, все еще не понял.
Эреб хмыкнул. Отвел глаза. Отдались мерные шаги, грузные удары по тяжким плитам. Тьма поползла из углов — голодная, злая… Метнулась — облепила, сдавила грудь, отбирая крохи воздуха, высасывая дыхание.
Фигура Эреба дрогнула, расплылась. Долетели неверные, размытые слова:
— …почему мать так ненавидит тебя. Знаешь ли, сын? Знаешь ли — чье лицо ты взял, вернее, украл? Верно, у Гипноса тоже мое лицо. Но все же он — не то. А вот ты…
Танат молчал, вслушиваясь в то, как трещат и ломаются ребра. Думалось равнодушно, отстраненно: нужно было бы догадаться. Почему она избегает смотреть на меня.
Видеть во мне лицо того, с кем столько раз делила ложе, кого, кажется, даже любила — если только чудовища могут любить…
Горечь с губ смылась вкусом ихора. Тепло поцелуев, впрочем, тоже. Мрак ринулся теперь — огнем: бешено хватал за ноги клыками пламени, жег распластанные руки, кусал за пальцы. Танат молчал, вслушиваясь в мерные, неспешные шаги отца. Ждал — когда тот наконец доскажет до конца.
— Знаешь ты, как я потерял тело?
Танат молчал, чувствуя, как по коже яростными змеенышами ползут ожоги. Крюки впились в крылья сильнее, рванули яростно — будто когтями. Звякнул меч под отцовской ногой — и накатила дурнота, и тут же отхлынула.
— Тело… мне казалось — это так легко: порождать из себя. Ведь смогла же сестра-Гея, почему не смогу и я? Выдумать мир, построить дом, царство, равное Океану или Небу. И я чертил русла рек, вкладывая в это свою силу. Возводил здесь вулканы — почему я не замечал, что реки изгибаются слишком уж прихотливо, а вулканы извергаются, когда захотят? Я делился с этим миром своей силой, своей волей — и он начал брать все больше. Противиться мне… начал… смотреть. Рычать… и обретать свою власть. Может, я создавал его не как нужно — не знаю.
Нет, молчал Танат, чувствуя, как тьма наскакивает, хлещет наотмашь плетью. Нет, ты создавал его правильно, отец. Просто тебе нужно было спросить у Геи-Земли — как у нее сложилось с первыми ее порождениями. Теми — что из самой себя.