Ифит играл с закрытыми глазами. Чтобы не видеть, как она шагает в волны, словно в бой. Изламывая мир вокруг себя, возвращаясь туда, откуда пришла.
Наверное, в мечту.
— Безумец, — сказал подошедший Прометей.
Учитель жадно вдыхал морской воздух. Растирал грудь, на которой теперь виднелся глубокий, не до конца заживший шрам. И смотрел с жалостью, с горечью… с ужасным предвидением.
— Пойдем. Тебе придется сопровождать нас с женой в скитаниях на краю света — если Аид узнает, кто…
— Я его не боюсь, — легко возразил Ифит. — И я никуда не уйду. Здесь она.
— Ты не знаешь, кто она.
— Мне все равно, кто она. И кто он. Который с ней. Я буду там, где она.
— На Олимпе?!
Прометей скрипнул зубами. Махнул рукой, как бы говоря: «Пусть все идет как идет». И выговорил с болью:
— Это Гера, дочь Крона. Жена…
Ифит вскинул брови — но удивление не пришло. Гера, дочь Крона. Жена Климена Отшельника, Климена Мудрого, Справедливого и Милосердного. Эгидодержца. Криводушного.
Мать говорила — смотреть нужно на важное…
— Да, — сказал он и тихо засмеялся. — Она его не любит. Я видел — она не любит его.
Тот, на золотом троне, представился неудачником. Мелкой сошкой, неспособной завоевать сердце собственной жены. Ничтожеством, которое не может никого сделать счастливым.
Бессильная, скудная помеха.
— Она носит в себе войну, — пробормотал Провидящий, глядя туда, где стояла Зигия. Полными прозрения глазами.
— Мне все равно, — легко отозвался Ифит. Засмеялся, почувствовав себя легким, будто ночная рыба, выпрыгивающая из воды. — Кто она, кто он. Особенно — кто он. Я всё равно буду петь для нее, учитель.
Наверное, Провидящий хотел спорить. Но взглянул в глаза Ифиту — в бездонь, искрящуюся веселым смехом — и только безнадежно махнул рукой еще раз.
Гинаика в ответ рассмеялась струнами.
«Не придет, — шептало море. — Не придет, безумец. Она супруга Эгидодержца. Климена Милосердного, который настолько милосерден, что его все боятся. Не придет, не жди».
Ифит улыбался морю. И пел. Так, будто златоволосая Зигия могла его услышать. Пел о солнечных лагунах и нереидах, катающихся на волнах, и о ночах, высеребренных луной, и о тягучих криках чаек на рассвете.
«Кто ты, а кто он? — кричали чайки. — Ты вздумал украсть жену у Владыки? А когда он явится за ней — что будешь делать?»
Ифит пожимал плечами, улыбался. Пел о стрелах, летящих без промаха — взглядах красавиц. О жарких ночах на берегу, когда нереиды водят хороводы. О гибких телах, сплетающихся в диковинный узор страсти.
Нереиды заслушивались песнями, мать не спрашивала — почему он приходит на тот самый берег и для кого поет.
Прометей исчез на краю света, и никто не смог отыскать — какой герой пошел против воли Климена Справедливого? Какой опасный бунтовщик нарушил порядок?
Наверное, почему-то и не особенно искали. У того, на золотом троне, были свои заботы: над ним грянул долгожданный рок, ударило пророчество: «Тебя свергнет сын». И родился бог войны — неуступчивый, строптивый, со сквернейшим характером, как уверяли нереиды.
Ифит пожимал плечами и пел о штормах, когда волны в самоубийственной ярости бросаются на скалы, расшибаются в пыль, в клочки, в мелкие брызги. О том, что любые штормы стихают — и блики солнца ярче играют на угомонившихся волнах.
Он не считал песен, не считал дней.
Не считал лет.
Не желал считать — сколько раз море, ветер, небо — все кричало ему насмешливо: «Одумайся, она не придет!»
Гинаика говорила другое.
Она пришла, когда последний луч летнего солнца пролился на берег, подмигнул и пропал. В одеждах лесной нимфы-охотницы шагнула на песок. Сжимая лук — будто в нем хотела найти ободрение.
Прошла по песку и села рядом. Сказала так, будто не прошло двадцати лет со дня их встречи.
— У тебя ядовитые песни, мальчик. Они словно занозы — вцепятся, и не вынешь, и слышишь их в снах. Можешь считать — они победили, и я пришла.
— Хочешь — разобью кифару? Петь можно и без слов, о Зигия. В таких песнях бывает еще больше смыслов.
Колесница Селены-Луны неспешно взбиралась в небо. Лошади сыто поглядывали по сторонам: ничего интересного. Музыкант и нимфа сидят на песке.
Звездами выбрались полюбоваться.
— Провидящий сказал тебе, кто я?
— Да. Сказать, что я ему на это ответил?
Она молчала, и в молчании была ответная песня — за все двадцать лет. О том, как хочется рвануться и стать птицей, летящей на берег моря, о том, как трудно беречь чужие очаги, когда в твоем собственном горит холодное, хоть и чистое пламя долга, только долга… О сыне, отмеченном страшным клеймом пророчества, о муже, который смирился с Судьбой — или только сказал, что смирился? О проходящих словно в сражениях годах, и о том, как она приходила, крадучись, на берег — двадцать лет, чтобы послушать песни… Сегодня вот пришла не крадучись — потому что даже скалы устают.