***
Утром Морару сказала, что видела Ахо спящим у нашей двери, но не придала этому никакого значения.
— Ну мало ли, человек напился. А ты лежала в ванной! Еще и заперлась. Хорошо, что у меня ключ с собой был…
Я поморщилась. Я чувствовала себя слишком мерзко, чтобы рассказывать Ванде о том, что произошло, а когда я оделась и пришла в лабораторию, Ахо в ней не было.
Но что же мне делать? Я решила рассказать все Мэнсон; сжав в руках планшет, я открыла дверь на улицу и тут же столкнулась с Ахо. Его физиономия была бледной, а борода всклокоченной. Я могла только надеяться на то, что он не помнит, что случилось вчера.
— А вот и Мур, — процедил он. – Что, идешь жаловаться Мэнсон?
Ублюдок.
Я замерла и прижалась спиной к двери лаборатории. Сейчас, в свете дня, будучи окруженной эмпатами, он не посмеет ко мне прикоснуться.
— Ты дождись вечера, сучка, — Ахо подошел ближе и навис надо мной. – Ни этого, так следующего. Ты свое получишь, уж поверь мне.
— Убирайся к дьяволу, — не поднимая на Ахо глаза, сказала я.
— Какие мы смелые. То-то никто вчера не откликнулся, когда ты орала, как резаная. Кто тебя защитит?..
Я побежала к складу, где должна была находиться Мэнсон. Я обернулась – Ахо меня не видел; видимо, зашел в лабораторию.
Мэнсон сидела за железным столом с ноутбуком и составляла какой-то отчет – я узнала на экране фирменный формуляр института.
— Мур? С чем пожаловала? – спросила она.
Я встала напротив нее и глубоко вздохнула. Я чувствовала себя так, будто должна искупаться в чане с грязью; во мне боролся профессионализм и здравый смысл и вбитый с годами порок: «не признавайся в слабости». Где-то в уголке моего сознания крошечный голосок шептал «ты сама виновата», и я ненавидела его, потому что виноватой я не была ни на каплю.
— Эмпат Ахо нарушает профессиональную субординацию и угрожает мне, — проговорила я. Мэнсон посмотрела на меня поверх очков.
— У вас не складываются отношения с коллегами? Тоже мне новость.
Я вздохнула, чувствуя, как поднимается, словно кипящая лава, гнев.
— Он угрожал мне, — с нажимом повторила я. – Вчера ночью он погнался за мной и лез ко мне. Он…
Мэнсон нахмурилась. Я заметила, что она колеблется.
— И что вы хотите от меня, Рейна? – наконец спросила она. – Вы очень ценны, но я не могу приставить к вам частную охрану. И я не могу голословно обвинить господина Ахо в…
— Домогательствах и агрессии, — холодно сказала я.
— Вернитесь к работе, — Мэнсон смотрела сквозь меня. – Я ценю вас за ваши умения, а не за жалобы.
Мне все стало ясно. Как всегда.
Никто никогда не был на моей стороне.
Когда Кесслер подменила мою курсовую работу, поверили ей; когда Бишоп испортила месячный отчет на лондонском полигоне, руководитель программы посоветовал мне научиться стоять за себя, и проигнорировал жалобу.
Мальчика, который впервые назвал меня «святошей» и «набожной сукой» звали Джон Хейерк; мы учились в седьмом классе. Я, конечно, терпела, как завещал Христос, но внутри меня будто сыпался песок огромных часов, и с каждой крупинкой рос гнев и ненависть к несправедливости.
Впервые за долгое время мне не хотелось плакать; мне хотелось драться. Я представила, как моя ладонь врезается в щеку Мэнсон, но Мэнсон не подставит вторую, как обычно делала я.
Я вздохнула и вышла из склада прочь.
***
Я неслась через лес, и внутри меня раскинулась, от края до края, пустота.
Я стала словно скорлупа.
Наверное, так происходит с каждым, в жизни которого оказывается слишком много страха: он поглощает тебя, высасывает, пока не останется лишь оболочка.
Я прибежала к краю Дыры и встала напротив корабля. Смятое оригами из черной матовой бумаги на фоне далеких лесов. Стояла оглушительная тишина; я смотрела в обрамляющее кабину стекло и знала, что меня видят.
Вниз опустился трап. Тонкая черная фигура отделилась от него и пошла вдоль края Дыры, приближаясь ко мне все быстрее и быстрее. И в этот раз я не стала пятиться.
— Ты пришла, Рейна, — сказал Алеф. Он встал напротив меня, вновь сцепив руки за спиной и подняв голову. – Надеюсь, ты пришла с ответом.
— Да. Мой ответ «да». Я согласна. Я пойду с вами.
Алеф наклонил голову вниз. Его плечи поднялись и опустились, будто он вздыхает.
— Я не ошибся в тебе. Тогда мы отбудем завтра; наши датчики энтропии уже показывают опасное возбуждение, и даже один лишний день может все усугубить.
— Что мне делать? – тихо спросила я. – Как подготовиться?
— Никак. Приходи сюда с рассветом и не говори никому о том, что мы отбываем и берем тебя с собой, — ответил Алеф, — не бери никаких вещей.
Я молча опустила голову. Я чувствовала себя так, будто нахожусь в горящем доме, и единственный способ выжить – шагнуть в пламя.