– Вы все знаете, что Взаимодействие стало единственным нашим шансом, – Мэнсон повысила голос и внезапно посмотрела на меня, – Мур. Ваши родители погибли во время первых экспериментов с Дырой. Ваш дед был убит огоньками, а бабушка умерла от энтропийных искажений в Глазго. Расскажите господину Ахо, почему Взаимодействие — наш оптимальный вариант.
Я замерла, глядя в бурую выжженную землю под ногами. Все смотрели на меня; рука потянулась к висящему поверх свитера крестику, но я одернула себя.
– То, что лезет к нам из Дыры – смерть, – тихо сказала я, – и энтропийные искажения чудовищны… Поверьте, я сама считаю, что Взаимодействие – ошибка.
«…И грех.»
Ахо фыркнул.
– Но, – продолжила я, осмелившись поднять голову и встретить его взгляд, – сейчас это наш шанс. Это чудо, что нам удалось наладить контакт с разумными существами, которые находятся по ту сторону Дыры…
– Наша крошка Мур считает, что там Ад, и мы пообщались с чертями, – громко прошептал Грант, и Инесс улыбнулась.
– Приберегите такие эпитеты в адрес Мур для других обстоятельств, Конрад, – вмешалась Мэнсон. Я спокойно смотрела в сторону. Будто подобные подколки для меня в новинку.
Дыра вновь громыхнула, но менее раскатисто, чем в прошлый раз. Мы побрели к кампусу: Мэнсон должна была распределить нас по комнатам и выдать ключи.
Меня поселили с Вандой.
Двухэтажный кампус, сложенный из белых кирпичей, был максимально аскетичным: крошечные комнаты на двоих с микроскопическими ванными и общей кухней. Морару сразу же заняла кровать у окна, и я не стала с ней спорить.
– Как же мы поделим письменный стол? – Застенчиво спросила она.
– Не понимаю, зачем он здесь, если работать мы все равно должны в лаборатории, – заметила я, разгружая сумку. Одежда отправилась в покосившийся шкаф; книги и нижнее белье – в тумбочку. Молитвослов я привычно пристроила у подушки. Ванда посмотрела на него:
– Рейна… Я давно хотела спросить, – Морару аккуратно села на кровать и вздохнула, – еще с прошлой нашей встречи… Как это в тебе сочетается?
– Что именно? – я положила на стол ноутбук и повернулась к Ванде.
– Вера и наука, – ответила Ванда. Я вздохнула. Я слышала этот вопрос тысячу раз.
– Я эмпат, – начала я, – у меня есть мутация, такая же, как у тебя. Как и у многих детей, которые родились после открытия Дыр. Знаешь, как мне было страшно? С самого детства? Ощущать прорывы. Ощущать зверей, вырывающихся из Дыр, все это… Чуждое нам и полное ненависти.
Морару кивнула. Конечно, она знает.
– Я была напугана, – продолжила я, – и потеряла всю свою семью. Что это, если не испытание, которое мне послал бог? Что есть Дыры, если не испытание?
Мне казалось, что повторяю эти слова в миллиардный раз, будто реплики в отлично отрепетированной пьесе. Да, сейчас трудно быть верующим: над тобой смеются и не понимают. Казалось, люди должны искать пристанища в господней любви, но этого не происходит. В чем я видела еще одно доказательство того, что Дыры – есть Путь а Ад, а их открытие – происки темных сил.
Но этот мир, пускай и искореженный, был прекрасен. Он оставался зеленым, свежим и полным жизни. Его бомбардировали метеоры из космоса и ядерные заряды, которые создали люди; он был полон боли и разочарований. Мое детство, что я провела в печали и одиночестве, все равно оставалось прекрасным: бабушкины сказки и чудесные горные долины, разноцветные, яркие сны, подобные которым я не видела никогда больше. Этот мир заслуживал спасения.
– Рейна, ты боишься Взаимодействия? – вдруг тихо спросила Морару. Я вздрогнула, совершенно забыв о том, что она все еще рядом.
– Я не боюсь, – ответила я, – я его не хочу.
«И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю, и ангелы его низвержены с ним».
2
На пресс-конференцию с биофизиками и Мэнсон эмпатов не пригласили. Мы сидели в столовой кампуса, пока в холле лаборатории щелкали фотоаппаратами и раздавали тарталетки. Мэнсон позаботилась о роскошном столе, который должен был впечатлить двух наших биофизиков – бледных парней из Глазго — для них работа на полигонах, у Дыр, уже стала обыденностью. И, конечно, умаслить вездесущих журналистов.
— Все равно не понимаю, почему нас не пригласили, — шумно жуя бургер, сказал Ахо. – Что, у нас опыта меньше? На моем счету берлинская гарпия, например. С самого Брюгге летела, скотина.
— Просто бельгийцам не повезло, у них Дыра размером со стадион, — пробормотала Ванда. – Пока такую отследишь…
— Значит, местные эмпаты плохо работают, — отрезал Ахо. — Они вообще там круглые идиоты. До сих пор финансируют программы по постройке куполов.