Айдес протянул Аскалабу руку, но тот поднялся сам, опираясь на металлический ствол дерева.
— Непривычно.
— Простите меня. Я зря доверился Каридии, — сокрушенно заметил Аскалаб.
— У вас с Рейной не было другого выхода. Зато теперь Гелло предупреждена.
Я оглядела сад. Он был усеян ржавыми телами в потеках серой жидкости; кем бы они ни были, насколько живыми бы считались, Айдес уничтожил их не колеблясь. Он стоял в трех шагах от меня, чуть склонив голову, совсем так же, как в ту нашу встречу у Дыры, опустив руку с черным тонким оружием.
— Спасибо, Рейна, — сказал он.
Но ответить у меня не вышло – я все же упала в обморок.
10
Я не могла сосчитать, сколько раз за ночь просыпалась. Или сколько раз засыпала. И, честно говоря, я сомневалась, что спала в принципе – невнятная тупая головная боль и тошнота перемежались мутью и чернотой перед глазами, и вряд ли такое состояние можно было назвать сном. Среди ночи ко мне заходил Аскалаб. Он напоил меня солоноватым чаем и что-то проскрежетал на тему того, что мой организм, будучи организмом чувствительным, по-особому воспринимает энтропийных мутантов Тартара. Когда они умирают, я ощущаю их страх, искореженную ткань их бытия, которая разрывается навсегда.
Когда за окном окончательно посветлело, я решила оставить все попытки заснуть, легла на спину и стала смотреть на размытую гряду гор.
Я не могла толком осмыслить все, что случилось за последние два дня. То существо с красными нитями, что мы с Аскалабом уничтожили, постоянно мелькало в моих снах. Мы освободили тварь от мрачного, греховного существования. То есть убили.
Но то, что вчера сделал Алеф, он же Айдес…
Сад металлических деревьев был забит трупами. Земля пропиталась буро-серой пеной, что, видимо, заменяла им кровь. Айдес уничтожил Пустынника и его соратников без колебаний. Я вспомнила, как Аскалаб заметил, что не многие бы согласились с тем, что Айдес кажется хорошим человеком. Возможно, он – жестокий убийца, узурпировавший власть в этом разрушенном мирке. И вся эта история о традициях и фамильном замке, которому тысяча лет, просто ложь.
Но должно ли это меня волновать? Важны лишь мои родители. Теперь Айдес здоров. Моя кровь помогла ему, а значит, он обязан выполнить свою часть сделки.
Будет ли взгляд матери стоить всех тех ужасов, на которые я насмотрелась за эти дни? Изуродованные существа, мертвая земля, странная наука, больше похожая на магию? Конечно, ее взгляд будет стоить всего…
Жаль только, что я не могла вспомнить цвет ее глаз.
Спустившись в холл, я сразу услышала гул и механический скрежет. Аскалаба видно не было, зато у дверей в мастерскую мне встретился Харон. Серебристое жидкое тело пересекала тканевая лента с навешанными на нее сумками.
— Приветствую, госпожа, — булькнул Харон. – О, минуточку.
Он открыл одну из сумок, достал оттуда кусок бумаги с грубо нарисованным на ней лицом: две точки и полоска рта, и с размаху прилепил бумагу к голове.
— Ваш господин считает, что мой слишком не человекообразный вид неприличен и шокирует.
Я посмотрела на бумажное лицо, криво прилепленное к жидкому телу и поежилась:
— Раньше было лучше. Харон, вы не знаете, куда все делись? Где Алеф… То есть, Айдес?
Харон с облегчением отодрал бумажное лицо, скомкал и бросил на пол.
— Айдес занят с моими рабочими. Многое нужно починить и отладить, раз уж наш старик решил задержаться в этом проклятущем месте, — провал рта чуть растянулся в стороны, имитируя улыбку; над ней лопнули рядом два небольших пузырька, и я поняла, что Харон пытается изобразить глаза.
— Прошу меня простить – ждет еще масса возни с антиэнтропийными устройствами, будь они не ладны. До скорого, Прозерпина.
Харон прокатился к дверям так быстро, что я не успела спросить, что значило имя, которым он меня назвал.
Аскалаб не показывался, и я отправилась на кухню, чтобы позавтракать: теперь я прекрасно знала, где что находится, поэтому смогла соорудить нечто наподобие гранолы.
Я сидела на полу, прислонившись спиной к ящикам, и доедала последние крупицы зерна, когда осознала, как давно не молилась. Раньше я постоянно думала о боге. Я не смела позволить себе исключить его даже из мимолетных и малозначимых моментов моей жизни; в мыслях я обращалась к нему снова и снова. О чем я думала теперь? О том, почему этот мир стал таким, какой он есть; обо всех этих изуродованных существах; о его прошлом и о будущем; иногда я вспоминала даже о Мэнсон и Морару, но в основном я задавала себе вопросы, бесконечные вопросы, будто Ева, сорвавшая яблоко с древа познания. С другой стороны, так ли это плохо? Все-таки, я ученый.