— Попробуй сходить в лабораторию, сделать замеры…
— Там все еще много людей, да и Мэнсон не до меня, — ответила я. Честно говоря, мне хотелось больше помолиться в одиночестве или пообщаться с кем-то, и я понятия не имела, почему второй вариант вообще пришел мне в голову. Ванда вздохнула, будто почувствовав, что мне нужно.
— Расскажи мне, что тебя беспокоит, если хочешь, — сказала она и отложила ноутбук в сторону. В носу у меня защипало. Как же это все глупо.
— В первые за долгое время мне действительно не хватает общения, и это так странно. Я не умею выговариваться, — пробормотала я, пряча глаза. – Мне очень не по себе.
— Это все из-за Взаимодействия, — махнула рукой Морару. – Мы все нервничаем.
— Я не нервничаю, я чувствую, — возразила я, — и я знаю, что покажут сканеры. Ошибку. Слишком рано, слишком сильно – все спишут на плохую чувствительность техники.
Морару посмотрела на меня с непониманием. Ясно, о чем она думает: сейчас от эмпатических ощущений нет никакого проку, поскольку все и так знают, что Взаимодействие завтра и ничего неожиданного произойти не должно. Я могу пойти в медицинский отсек и взять там успокоительное, но… Чего я действительно хочу?
Чтобы Взаимодействия не было.
— Извини, — сказала я. – Все во мне противится тому, что случится завтра, Ванда.
— Тогда тебе не стоило становиться эмпатом, — заметила она. – Это просто такая работа. Мы чувствуем, а не принимаем решения. Мы инструменты.
Она была абсолютно права.
— Обычно таких сильных ощущений от Дыр у меня нет, — добавила я, хоть и подозревала, что уже обыкновенным образом ною. – Как будто каждую секунду происходит сильный Прорыв. Происходит, происходил и будет происходить. Будто они наслаиваются друг на друга.
Ванда положила ноутбук на кровать рядом с собой и хмыкнула, покосившись на экран. Наверняка я отвлекаю ее от какого-то интересного фильма.
— Ты можешь что-нибудь изменить? – монотонным голосом, в котором едва угадывался вопрос, спросила она. И сама же ответила: — Нет. Да, Взаимодействие наверняка вызовет просто тонну энтропийных возмущений, ну и? Ложись спать, пожалуйста.
Я выключила верхний свет, сходила в ванную и легла в кровать. Я три раза прочла молитву папы Льва XIII, но мне не стало легче. Морару уже давно спала, тихонько вздыхая во сне, а я никак не могла уснуть. Я лежала на спине, не шевелясь, смотрела в потолок, и мне казалось, что если я посмотрю в окно, то увижу там алую зарю Армагеддона.
***
Я проснулась от резкого толчка.
— Мур, да сколько можно спать?.. Ты что, не слышишь?
Ванда трясла меня за плечи. Я открыла глаза и сразу же вскочила – комната была залита фиолетовым светом. Надрывалась, будто раненое животное, сирена – видимо, я очень крепко спала, если не слышала ее. Я не могла вспомнить, отключилась: я болталась внутри своих зацикленных мыслей и страха, и, видимо, только когда мозг слишком устал от подобного аттракциона, мне удалось заснуть.
— Одевайся и беги на полигон!
Морару выскочила из комнаты. Я быстро надела свитер и джинсы, набросила на плечи лабораторный халат, обулась и побежала на улицу. Над полигоном низко, как хищная птица, кружил вертолет.
Как же громко – в таком грохоте я совсем не могу думать. Не то чтобы мне это сейчас было нужно…
Я понеслась к подлеску. От Дыры вверх било фиолетовое сияние, и очерченные яркой кромкой облака выделялись на фоне черных силуэтов деревьев. Небо было низким и темным, хотя часы показывали уже десять утра. Я старалась не сосредотачиваться на том, что чувствую или вижу, а просто бежала вперед.
Деревья расступились, и я оказалась прямо напротив Дыры. По краю оцепления стояли военные грузовики и выстроилась вся наша охрана; под белым тентом сидела Мэнсон, окруженная эмпатами; возле нее присела на корточках глава биофизиков, Барбара Янг. Прямо над Дырой, из которой поднимались в воздух розовые клубы пара, реял военный дрон. Мэнсон заметила меня и яростно замахала рукой:
— Мур! Где тебя черти носят?
Я сделала к ней шаг и вдруг упала навзничь, животом прямо в грязь. Упала – и не смогла подняться.
Из моего тела будто исчезли все кости.
— Что с ней такое? Быстро вколите Мур стимулянт.
Перед глазами плясали темные пятна. Я отстраненно поняла, что у меня приступ. Такого не случалось уже лет десять; и в тот раз никто не смог объяснить, что со мной стряслось. «Эмпатическая гиперчувствительность», сказал мне тогда врач.
Кто-то грубо закатал рукав свитера; в руку вонзилась игла шприца.