Я поморщилась.
— Или… Нет? — Гелло вновь широко улыбнулась кровавым ртом. — Ах да, Айдес же сделал тебя своей. Он до смешного чтит традиции своего рода. Старый любитель власти и детских смертей. Он забрал твою невинность, правда?
Я искоса взглянула на Айдеса. Казалось, у него даже глаза побелели от ярости.
— Ах нет. Рейна выросла богобоязненной, набожной, как монашка; она никогда не снизойдет до недочеловека из ада, — Гелло шагнула к решетке и уперлась в нее лбом, точно так же, как до этого касалась ее с другой стороны. – Айдес, зато я бы снизошла. Теоретически я даже фертильна. Это было бы любопытно. Разумеется, с научной точки зрения.
Айдес молчал. Я не понимала, зачем Гелло провоцирует нас обоих. Она с улыбкой продолжила:
— Рейна, а для тебя важно, была ли твоя мать еще жива, когда я воспользовалась ее телом? Впрочем, я все равно скажу: да! Она была жива.
Я сказала:
— Я хочу убить ее.
Гелло смолкла. Она смотрела на меня, и ее лицо вдруг стало каменным и непроницаемым.
Айдес отстегнул винтовку и протянул ее мне:
— Если ты действительно хочешь это сделать, то давай.
Я взяла винтовку в руки. Она оказалась тяжелее, чем я думала.
— Она не сможет, — протянула Гелло. – Я выгляжу, как ее мать.
Мне захотелось одновременно плакать и смеяться. Я чувствовала, как кривится рот; эмоций было так много, что они переполняли меня, разрывали почти физически ощутимыми осколками. Я ранила саму себя самой же собой — собой прошлой, расколотой на части.
Я вскинула винтовку и прицелилась: слезы мешали смотреть, а пальцы сводила дрожь, но я четко видела глаза Гелло.
Это не были глаза моей матери. Это были глаза монстра. Я не знала, кому и чему верить; в скольких злодействах повинна Гелло и действительно ли она разобрала бы меня на клетки.
Но она убила мою мать и надругалась над ее телом. Этого, господи боже, было более чем достаточно.
— Я вижу, что ты можешь и хочешь, — вдруг очень тихо сказал Айдес. От его голоса над моим ухом по коже побежали мурашки. – Но зачем?
— Я хочу отомстить, — пробормотала я. — Она сказала, что следила за мной. Что контролировала всю мою жизнь, всю нашу программу, она…
— Не надо, Рейна, — Айдес отобрал у меня винтовку. — Я сам.
Он прицелился, но не успел нажать на курок.
С потолка посыпалась пыль. Затем раздался звук взрыва, и я перестала что-то слышать; Айдес потащил меня за собой, через проход, на лестницу; затем еще выше, и все вокруг тряслось и горело; мы куда-то бежали по коридорам, становилось то очень ярко, то темно. Мне казалось, я то теряю сознание, то взахлеб плачу, как ребенок.
Вокруг кружили толпы неоргаников, которых Айдес каким-то образом разбрасывал в стороны. Я поняла, зачем Гелло рассказывала все те вещи. Она просто тянула время, дав возможность своим войскам подготовиться к атаке.
Я не запомнила момент, когда мы все же покинули Центр порядка; кажется, другие проклятые помогали мне залезть в шаттл.
Я увидела ярко-красную ракету, которая пронеслась мимо левого борта шаттла после виража. Мы резко набрали высоту и летели куда-то над Полисом, и внизу черными пятнами замелькали остатки зданий.
— Почему вы не дали мне убить ее?
Я с трудом услышала собственный голос. Горло жгло.
— Она не стоит того, Рейна, — Айдес не оторвал взгляда от приборной доски, закладывая все большую и большую высоту. — Она не достойна умереть от твоей руки.
17
Я и не думала, что можно так много плакать. Я лежала, укрытая по подбородок одеялом, будто саваном, и изводила одну наволочку за другой. Я не могла остановиться и нормально дышать; я душила себя в собственной горечи.
Вот ведь какая штука: если ты видел смерть своими глазами, ты перестаешь надеяться. Ты перестаешь считать, что в мире есть что-то страшнее, что может быть большая потеря, чем жизнь того, кто тебе дорог. По сравнению со смертью, все остальное — детская возня.
Какая-то часть тебя будто покрывается льдом. Болезненный, колкий процесс.
Пожалуй, прежде мне казалось, что я могу вернуть детство, вернуть тот свет и ту веру, что сопровождали меня через улыбки родителей. Но теперь я точно знала, что моя мать мертва. Что ее телом воспользовалось чудовище — для того, чтобы пытать меня. Одна семейная драма, одна из тысяч; такая ничтожная для Вселенной, а для меня — такая огромная.