Я должна хотя бы сказать ему «спасибо».
Я с трудом доела и пошла в холл, освещение в котором стало приглушенно-сиреневым — видимо, небо на улице сменило свой цвет.
Я шла в сторону коридора, что вел в мастерскую, сама не зная почему. И по пути рассматривала огромные рубленые колонны, которые поднимались высоко вверх. Если этот помпезный замок построил отец Айдеса, то он совсем не похож на моих родителей. Они были скромными, жертвенными, способными принести на алтарь всю свою жизнь и жизнь своего ребенка; их даже смешно сравнивать.
Мастерская казалась заброшенной. Огромный металлический чан высох, а инструменты тщательно разложили по местам. Исчез и неприятный химический запах.
Я вернулась в коридор; его тупик, раньше заваленный тряпками и досками, освободился от мусора. В стене оказалась массивная стальная дверь. Я потянула за ручку и вышла в другой, широкий коридор, который освещался рядом белых, холодных ламп — другое крыло первого этажа замка, прежде скрытое.
Левая стена коридора была сделана из стекла, мутного и темного от старости. Оно почти не пропускало свет. С правой же стороны, между узких дверей, размещались многочисленные полки с разнообразными посудинами: плоскими и длинными, стеклянными, с горшками разных размеров, с крошечными теплицами и металлическими коробами с прорезями. В посудинах была насыпана земля, больше похожая на пыль. Я долго брела по этому странному помещению, пока не поняла, что нахожусь в оранжерее.
Позади меня вдруг раздался скрип двери.
— Рейна, — услышала я.
Это был Айдес; судя по шагам, он быстро догонял меня.
— Аскалаб сказал мне, что ты меня ищешь.
Какая возмутительная ложь со стороны Аскалаба.
Я обернулась. Айдес остановился за несколько шагов до меня, на нем был темный плащ, связанный из очень толстых шерстяных нитей. Он снял отороченный гротескно длинным мехом капюшон; серый мех смешался с растрепанными прядями волос.
— Это была оранжерея? – я подошла к одной из ваз и провела пальцем по покрытому пылью горлышку.
— Очень давно. Растения засохли еще до Ночей боли. Но мы с Летой не теряем надежды, что здесь удастся еще что-нибудь вырастить.
— В этом нет никакого смысла, — я зачерпнула землю и просеяла ее между пальцев. – Почему вы просто все не оставите?
Айдес наконец поймал мой взгляд; я увидела, как он рассматривает мое опухшее, жалкое лицо. Он ответил, с трудом скрывая ярость:
— И кому я должен оставить все это? Гелло? Харону?..
— Просто оставить. Не делать ничего.
— Я так не могу.
Разумеется, Айдес не может. Я сказала:
— Спасибо, что вы искали меня и спасли. Я сама не смогла бы сбежать от Гелло.
— То, что ты сейчас переживаешь, чудовищно. И больше всего меня поражает то, с каким мужеством ты все это принимаешь. Это достойно восхищения. Ты невероятно смелая. И сильная.
Я пыталась найти в его словах привычную насмешку, но ее не было.
Айдес не жалеет меня. Он искренне мне сочувствует.
Я глубоко и судорожно вздохнула; но спокойно выдохнуть у меня не получилось. Все эти последние минуты я словно балансировала, стараясь не сорваться в глубокий океан собственных слез, но сейчас позорно капитулировала. Мне стоило убежать; меньше всего мне бы хотелось, чтобы Айдес увидел, как я плачу. Мне достаточно было сделать крошечный шаг мимо него, но он, конечно, оказался быстрее, схватил меня за оба плеча и прижал к себе.
Конечно, у меня не было никаких сил сопротивляться. Я должна была бы оттолкнуть Айдеса и возненавидеть сам факт того, что кто-то так грубо и бескомпромиссно ограничивает мою свободу, и на какую-то долю секунды я почувствовала гнев. Но в действительности Айдес практически не держал меня; я стояла, уткнувшись носом в мех капюшона и дышала, и мне вдруг совершенно не захотелось плакать.
— Послушай меня, Рейна, — я почувствовала, как пальцы Айдеса медленно скользят от моих плеч вниз, к спине, и закрыла глаза. – То, что тебе сказала Гелло, правда. Ты можешь ненавидеть меня точно так же, как и ее, потому что я знал, что Гелло использовала Землю как плацдарм для своих экспериментов; я не знал только то, что она убила твою мать. Гелло давным-давно начала следить за твоими родителями. Она ставила эксперименты на людях еще до открытия первых Дыр, чтобы рождались дети-эмпаты. Если ты вернешься домой, ты сможешь узнать, как при помощи своих агентов эта тварь создавала детей, чувствительных к энтропии, чтобы в будущем использовать их.
— Я думала, это был промысел божий, — глухо сказала я.