Когда я покину тебя.
Аскалаба на кухне не было, и я отправилась в левый коридор. В оранжерее двигалась смутная тень; я приблизилась к ней и увидела Лету. Та сидела на полу, сложив кольцами суставчатое тело. Безучастная белая маска смотрела на меня.
— Я вижу вас, госпожа, — механически сказала Лета. Я подошла ближе, и заметила с десяток тонких проводов в острых, как лезвия, пальцах Леты.
— У меня лихорадка, — растеряно пробормотала я и потёрла лицо, — не могу уснуть.
Лета отложила проводки и молниеносно коснулась моего лба металлической рукой. Я даже не успела испугаться.
— Температура вашего тела повышена незначительно, — сказала она, — я не вижу поводов для беспокойства.
Я нахмурилась. Лета протянула руку назад, и суставы тут же раздвинулись на много метров. Пальцы пошарили где-то далеко в темноте, а затем оказались перед моим лицом — с узким стаканом, полным воды. Я благодарно кивнула, села рядом с Летой на пол и отпила.
Белая маска смотрела на меня снизу вверх.
— Госпожа, когда вы планируете вернуться на Землю? — вдруг спросила она.
Я прикусила нижнюю губу. Она была сухой, как наждак; и не то, чтобы я когда-то пробовала его на вкус. Почему это вообще ее волнует? Лета что, хочет от меня поскорей избавиться?
— Не знаю. То, что сделала Гелло, словно разорвало меня на сотню кусочков. Я хочу хотя бы чуть-чуть приладить их друг к другу. А ты предлагаешь мне вернуться? Но как?
— У Харона есть корабль. — Белая маска качнулась. – Он старый и опасный, но все же на нем можно пройти через Дыру.
Вот как.
— Вы должны быть осторожны, госпожа, — Лета опустила шею вниз с тонким, почти хрустальным перезвоном. — Вы привязываетесь к господину.
Жар вернулся снова; я потёрла щеки и подняла голову. Что она вообще может обо всем этом знать?!
Лета продолжила:
— Окситоцин в вашей крови зашкаливает; серотонин делает вас эмоциональной; вы невинны, но не глупы и должны понимать, что с вами происходит.
Я уперлась коленями в лоб; сердце колотилось в висках. После вчерашнего разговора в саду Айдес уехал к Гребню, чтобы помочь слугам Харона с поставками. Я стояла, глядя на прорезающий бурые облака чёрный корабль, и смотрела, пока глазам не стало больно.
Звери не могут годами избегать западни. Я точно знала, где она и как может ранить; как лишаются свободы, стремления, важной части себя. Невозможно скрываться вечно. Айдес был ночью, пришествия которой невозможно избежать.
Я не могла к нему не привязаться.
— Ваши чувства будут становиться еще сильнее, потому что так устроены люди. Конечно, вы можете остаться с господином, — продолжила Лета, — но вы знаете, что Тартар умирает. То, что воздухом этой планеты еще можно дышать — причуда энтропии. Ни вы, ни Айдес не проживете здесь долго.
— Он мог бы отправиться со мной, — сказала я, — и ты тоже, и Аскалаб. Мы могли бы эвакуировать с Тартара всех разумных жителей, и…
Лета медленно, как огромная кобра, покачала маской.
— Айдес упрям. Он стар и, как многие существа, что жили долго, не любит менять привычек. Подобно капитану тонущего корабля, он выберет погибнуть на нем, нежели сбежать.
— Ты не можешь знать всего, — я с яростью отшвырнула стакан и вскочила на ноги. — Я бросила все, чтобы отправиться сюда: дом, работу, свою жизнь. Я бросила себя. Я вообще толком и не знаю теперь, кто я.
— И вы полагаете, что так же поступит Айдес? — Белая маска склонилась на бок. — Никогда не сравнивайте себя с другими, госпожа. Особенно с царем смерти.
— Здесь у меня больше никого нет.
Лета безжалостно продолжила:
— Вам кажется, что вы похожи; вероятно, в этом вас мог убедить сам господин. Но это лишь иллюзия. Айдес — сын времени. Ваша связь – мгновение в потоке его бесконечно долгой жизни. И если вы испытываете к нему какие-то чувства, их можно сравнить разве что с любовью к свету звезды, которая погасла задолго до того, как вы родились.
Это было чересчур.
— Ты все сказала? – нисколько не опасаясь шипов Леты, спросила я.
— Все, госпожа. Поверьте, я лишь беспокоюсь о вас.
— Я обойдусь без твоего беспокойства.
Я развернулась и ушла. Где-то здесь, в замке, высоко, спал и Айдес; я понятия не имела, где его комната, но больше всего на свете мне захотелось найти его и лечь рядом. Интересно, как это — спать с кем-то в одной постели.
Это была греховная, постыдная мысль, за которую я морально высекла бы себя еще недели назад. Прежняя консервативность не казалась мне смешной и сейчас. Я была одиноким ребёнком, выстроившим для себя хрупкую, костяную крепость; ребёнком, никогда не чувствовавшим ничего похожего на подобную… привязанность. Я стояла у подножия гигантской лестницы и думала: а не знала ли я, что мне предназначено это? Этот лабиринт из собственных заблуждений; эта тяга к существу, бесконечно далекому от всех, кого я знала. Не пыталась ли я защититься от этого чувства? Этого знания и этой боли?