Уокингский полигон находился возле маленькой старинной деревни. Оцепление здесь построили на славу: огромные бетонные блоки венчали ряды колючей проволоки. Настоящая крепость. Ассистентка с незапоминающимся именем встретила меня у проходной и тут же начала заваливать информацией. Она давала ответы на вопросы, которые я не спрашивала, чтобы удобнее было задать потом свои.
— Институт уже передал нам ваши данные. Я сожалею, что так вышло, — прикладывая палец к сканеру, щебетала она, — очень приятно будет поработать вместе.
Я прошла через турникет, открыла тяжелую створку калитки.
— Взаимно.
— Наверное, это сложно для вас — полигоны, Дыры… Если бы я была на вашем месте, я бы и на километр к этому всему не приблизилась.
Ассистентка заискивающе смотрела из-под очков.
— В моем файле должна была быть вкладка «примечания», — я остановилась и бросила взгляд на Дыру — здесь она располагалась близко к воротам; все сделано на славу: по сканеру через каждый метр периметра, — вы ее просматривали?
Ассистентка кивнула.
— Тогда вы должны знать, что институт не рекомендует поднимать со мной темы моего путешествия из-за наличия посттравматического синдрома.
К ангару с лабораторией мы пошли молча.
Надо сказать, так я научилась делать не сразу. Да, это все выглядело как порой неуместное хамство, и мне часто бывало неловко. Все эти люди просто хотят информации и чувства причастности. Но я быстро устала. Взгляды и вопросы оседают на тебе, как липкая пыль; несколько дней — и ты уже с трудом двигаешься.
Лучше отрезать сразу, чтобы потом не мучиться.
В ангаре толклись юные эмпаты, числом не меньше десятка — их опекал Грант. Янг сидела за столом, уставившись в огромный монитор. Грант, увидев меня, начал использовать тактику игнорирования — притворился, будто не заметил. Обожаю, когда люди так делают.
— Доброе утро, Рейна! Хорошо добрались? — Янг встала и очень официально протянула мне руку. Я пожала ее. Гранту уже некуда было деваться; карикатурно аккуратно переступая через провода и огибая растерянных эмпатов, он шел к нам. Все такой же румяный и глупый.
— Доброе утро, — скованно сказал он. Я кивнула.
Конрад мгновенно ушел, метнув на Янг странный взгляд.
— Вы ему не сказали, что я приеду?
— Как-то было не с руки, — Барбара вновь села в кресло, улыбнулась — зубы у нее были желтые от табака, зубы курильщицы со стажем. Она чуть понизила голос: — У вас был конфликт?
В Янг мне нравилась прямолинейность.
— Не с Конрадом, — уклончиво ответила я. Конечно, Грант как-то назвал меня «набожной сукой», но теперь у него появились новые причины для презрения.
Тут она поняла.
— История с Мэнсон. Ну конечно же.
Откровенно говоря, я не знала, как к этому всему отнеслась сама Янг, да и вся верхушка нашей программы. Но они особенно не препятствовали тому, что я сделала. Ах, группа Мэнсон провела первый Контакт; ох, сколько полезных сведений. К сожалению, эмпатка Рейна Мур была похищена чужаками и отсутствовала почти год. Какая неприятность; тут никто не виноват. Меня уже практически похоронили, точно так же, как и родителей. Официальный статус «пропала без вести», но всем все и так было понятно.
Разумеется, когда я вернулась и смогла связно выражаться, я потребовала встречи с Мэнсон. Я плохо соображала, что происходит; наш корабль выкинуло в одной из Ботсванских дыр, в самое пекло. Когда местные эмпаты меня нашли, я была без сознания, на спине и ногах — ожоги. Врачи потом говорили, что всю меня покрывала копоть, будто я и правда вернулась из Ада.
Когда Мэнсон прибыла в больницу в Эдинбурге, я уже чувствовала себя лучше. Но ненамного. Мы отлично пообщались, и через две недели я подала на Мэнсон в суд.
— Ты о чем задумалась? Давайте я покажу тебе сканеры, — Янг начала мне что-то рассказывать, но я не могла сосредоточиться. Такое со мной теперь случалось часто: мозг словно окутывал туман. Терапевт говорил, что именно так и проявляется посттравматический синдром.
— Последний прорыв здесь был тринадцатого октября. Как понимаете, люди маленько расслабились, — сказала Барбара, щелкая полными пальцами по клавишам, — вчера мы попали в так называемый «список надежды».