— Кстати, о доме. Я думаю приехать в Лондон через пару недель, ты встретишься со мной?
— Почему нет, — я пожала плечами, — наверняка будут какие-то новости о проектах. Тем более, что послезавтра у меня встреча с начальником Барбары, Хьюзом, я попробую закинуть ему удочку на тему исчезающих эмпатов.
Я поводила пальцем по конденсату на грани стакана. Почему я все это не бросила? У меня была возможность послать Дыры, эмпатов, всю программу куда подальше.
«Знаешь, что именно тебя злит? Ты не можешь все просто бросить».
В этом он был прав.
Может быть, я просто не умею опускать руки.
— Я в курсе истории про Мэнсон, — Джон посмотрел на меня, прищурившись, — все хотел узнать, справедливы ли сплетни, которые ходят.
Я вздохнула. Так и знала, что кто-то из любопытствующих новых знакомых захочет узнать правду из первых уст. Я спросила:
— Какие именно?
— Что это ты ее посадила за решетку, — я отсела на край дивана и поставила стакан на стол. Я не чувствовала вкуса коктейля — только лед и слабый привкус алкоголя. Джон продолжил, — когда ты вернулась, был большой скандал с Лондонским институтом. Дескать, начальство полигона «Инвернесс-2» злоупотребило полномочиями и намеренно создало опасную ситуацию для жизни эмпата.
— Да, — я повернулась к нему и пристально посмотрела в глаза, — я подала на Мэнсон в суд за причинение вреда здоровью и моральный ущерб, а также создание потенциально опасных для жизни рабочих условий.
На самом деле все было так.
Она пришла ко мне в палату через неделю после того, как меня перевели в Лондон. Ожоги зажили, я могла нормально передвигаться по больнице. Меня взяла под свое крыло Янг. Я попросила встречи с Мэнсон, и, как оказалась, она сама тоже ее ждала.
Мэнсон вошла с букетом желтых цветов и конфетами; она ничуть не изменилась — блондинка с сухим, будто вырезанным из картона лицом.
Она села в кресло и начала плакать.
Занятно: когда я представляла себе встречу с моей матерью, я видела примерно такую же картину. Замерший во времени момент, эмоции, которых так много, что они выплескиваются из тебя, ты раскалываешься на части — так на меня смотрела Мэнсон. «Ты жива», рыдала она, «моя деточка, что же теперь будет».
Я сидела на краю кровати и рассматривала ее. В тот момент я вспоминала о том, как она послала меня к чертям, когда я просила ее заступиться за меня из-за Ахо. Во мне были презрение, и пустота, и все же — благодарность; без нее я бы не прошла весь этот путь. Я бы не согласилась отправиться в Дыру.
Я встала и обняла ее, чувствуя, как от слез Мэнсон промокает моя фланелевая больничная пижама.
Несколько минут внутри меня расцветала надежда и разливалось прощение, а потом она сказала:
— Бедный ребенок. Ты должна знать правду.
И потом я узнала правду.
— Никто такого не предполагал, — Джон погрыз трубочку своего коктейля, и я вздрогнула от звука его голоса, — почему-то в кулуарах были ожидания, что вы по-другому развернете это дело. Объединитесь с ней. Ведь ты многое видела по ту сторону Дыры, и…
— Мэнсон была виновата в моем похищении, — заявила я. Возможно, слишком резко: Джон напрягся.
— Я не буду передавать правду дальше, — он внимательно смотрел на меня, и хоть я абсолютно не знала этого человека, я ему верила, — ты можешь рассказать мне, что на самом деле там случилось.
— Я не могу. Не дави на меня, — я глубоко вздохнула, чувствуя, как начинаю злиться.
Джон замолчал; возможно, я перегнула палку. Печально было лишь то, что мне все равно.
Мэнсон тогда перестала плакать. Выражение «все внутри будто ухнуло вниз» — удивительная истина, кажется, словно твоя суть вдруг оказалась в падающем лифте. И ты видишь, как часть тебя проваливается в бездну, и можешь только глупо кричать.
— Они спасли десяток исследователей, который прибывали прежде. Возможно, и Муров тоже, но ты сама понимаешь, мы считали их погибшими. Оказалось, что у них там есть какой-то… Список, — Мэнсон щелкала пальцами, — и центры, что ли, где содержатся люди. Но все было не то, для их планов те люди не годились. Нужны были именно молодые, и эмпаты.
Я снова села на край кровати.
— Ты, конечно, подходила идеально. Чувствительность за шестьдесят, здоровая, отличница, мать проявляла эмпатию еще после открытия первой Дыры. И ты уже работала на «Инвернессе-2», поэтому никого другого и подсылать не надо было.
— Так вы знали, — сказала я.
Мэнсон лазила скрюченным пальцем под очки.