— Нам предоставили образцы топлива, фауны, флоры. Мутагены. Статистику, которая была собрана ими — ну, насколько они могли ее собрать, полная помощь и желание сотрудничества. Конечно, это была не моя идея, да и с высшим начальством это обсуждать стало попросту некогда. Я разрешила им обратиться непосредственно к тебе, потому что… Я просто не могла оформить все это официально, нам бы никто не разрешил, Рейна. Нам бы никто не разрешил оформить это как экспедицию.
«Если ты расскажешь Мэнсон, я узнаю и отменю свое предложение. Ты не единственная сильная эмпатка из всех, кто потерял своих близких».
Она продолжала тихонько плакать, я продолжала думать.
— Как я поняла, это была чуть ли не их основная цель. Какой там контакт! От нашей атмосферы они разлагались даже в своих скафандрах, плюс энтропия. Времени слишком мало. Им нужен был эмпат, чтобы забрать с собой. Конечно, максимальная ответственность, но никаких гарантий о возвращении, это уж ты должна понимать.
Гарантий.
— Им важно было сделать все так, чтобы ты сама согласилась. Но, как я поняла, если что — тебя бы просто украли. Так что в той ситуации с Ахо я никак не могла тебя поддержать. Мне нужно было, чтоб ты сбежала. Хорошо совпало, что на полигоне оказался такой ублюдок… Конфликт сыграл на руку. И ты ушла сама.
Мэнсон замолкла, начала громко сморкаться в носовой платок. Какая она старая и жалкая. Я спросила:
— С кем вы вели переговоры?
Она подняла на меня красные глаза.
— Что, прости?
— С кем именно из контактеров вы вели переговоры об обмене? — медленно спросила я. Мне было очень тяжело дышать. Ступни свело — с такой силой я удерживала себя на месте, чтобы не вскочить и не вцепиться в Мэнсон со всей ненавистью, которую я чувствовала в тот момент.
— Ты знаешь, кто у них был за главного, — Мэнсон развела в стороны руки, в каждой было по носовому платку, — да это неважно, дорогая. Я просто не могла с этим жить, поэтому пришла попросить у тебя прощения. Возможно, ты не сможешь меня простить, и жить мне с этим грехом до смерти… Но я счастлива, что ты вернулась и жива. И здорова…
Я перестала ее слушать. Вот же дура.
— У вас есть документальные свидетельства вашей сделки? — я встала и увидела, как выражение лица Мэнсон изменилось.
— У нас остались реактивы, те, что мы не смогли продать, — ответила она, — мы можем дальше исследовать их вместе. Возможно, ты знаешь, я сотрудничаю с частной лабораторией, и мы…
Я прошагала к двери и распахнула ее.
— Прекрасно, что свидетельства есть, будет проще, — сказала я. — Вон.
Вроде бы, Мэнсон не сразу захотела уйти; она продолжала истерично извиняться, пока на шум не пришла медсестра и не выкинула ее куда подальше. Я захлопнула дверь, пообещав, что со мной все будет в порядке, но я чувствовала невероятную ярость и хотела разбить окна вазой с цветами. Это желание было таким всепоглощающим, что у меня не осталось сил на то, чтобы воплотить его в жизнь. Я села на корточки и по-идиотски завыла в собственный кулак; боль, от которой я все это время бежала, наконец меня догнала.
Конечно, я могла не поверить Мэнсон. Точно так же, как не верила Гелло, например; но у Мэнсон не было мотивации врать. Она искренне мечтала о том, чтобы я вернулась и продвигала ее научную карьеру, как моего руководителя. Мэнсон просто не понимала одного: по большому счету, на ее поступок мне было плевать.
Но я хотела заставить хоть кого-то заплатить за это предательство.
За мое похищение. За то, что меня обменяли на какие-то чертовы реактивы; что я была инструментом, и вся та забота, клятвы и обещания построены на лжи.
Но самое страшное пришло потом.
Когда заканчивались успешные дни — в которых я быстро выздоравливала, была опекаема Барбарой Янг, общалась с юристами, ездила в суд и выиграла дело, усадив Мэнсон в тюрьму и уничтожив ее карьеру — после этих дней приходили ночи.
Ночью я была совершенно одна. В Инвернессе, в Эдинбурге, в Лондоне, в отелях, квартирах и больницах ночи оставались одинаковыми. В них приходила боль. И эта боль была ничем по сравнению с тем, что со мной творилось, когда я узнала, что Гелло убила мою мать.
Я ненавидела Айдеса всем сердцем и не могла перестать о нем думать и ненавидела себя. Это было похоже на карабканье по бесконечному канату. Внутри моей головы словно вращалось огненное колесо. И я не могла его остановить.
Настал момент, когда я поняла, что предательство прощено; что я готова бежать к ближайшему полигону, прорваться сквозь КПП и с разбегу прыгнуть в Дыру, просто ради шанса снова увидеть ненавистного правителя Тартара.