— Эмпаты созданы для этого. Мы резонируем с тем миром. Мы как инструменты, настроенные в единой тональности. Тональности той планеты.
Ванда покивала. Часть из этой информации я выдавала и прежде, но в связную картину не сопоставляла.
— Я искала свою мать, а нашла Гелло.
— Что насчёт контактеров?
Я вздохнула. Я не хотела говорить об этом; и никак не могла себя заставить. Даже сейчас, когда практически решилась.
— Я жила с ним. И…
И тут же осеклась, вдумавшись, как это вообще звучит.
— Ты говорила, что тебя похитил один из них и удерживал в своём жилище силой, — сказала Ванда, она уже отставила чашку и не стала пить, видимо, боясь подавиться, — так он познакомил тебя с той женщиной…
Я покачала головой, глядя в пол. На фоне линолеума выделялись мои босые ступни.
— Я сама ушла к Гелло, потому что подумала, что она моя мать. И он не удерживал меня. Я добровольно пошла с ним после того, как он дал мне иммунитет от искажений их мира. А я… я дала ему свою кровь, чтобы он снова мог стать человеком.
Я посмотрела на Ванду. Она нахмурилась. Верит ли она мне?
— Потом я узнала, что он… договорился с Мэнсон, это был эксперимент, в результате которого она получила все те реактивы и сведения, что озолотили ее лабораторию. Он же… получил жизнь.
— Это самое безумное, что я могла предположить, — пробормотала Ванда, — так значит, Дыры были нужны Гелло для того, чтобы спасти их мир. И контактеры и другие обитатели того мира могут стать людьми? И закрыть Дыры?
— Теоретически да. Но без помощи Земли это невозможно, — я пожала плечами, — судя по тому, что творится, они не хотят помощи, они хотят взять то, что им надо. Ты же в курсе всех этих историй про Дыры, что испаряют кислоту, про похищения… Они с нами не пытались договориться, они могут лишь обманывать. Гелло действовала через откровенное насилие, а контактеры — через хитрость.
— Почему ты вернулась? Ты же не нашла своего отца. Ты ведь не сбежала…
— Я сбежала. Но не так, как рассказывала.
Я встала и походила по комнате, пытаясь сформулировать, почему я пошла на ту сделку с Хароном. Меня до сих пор удивляло, как у меня хватило сил и смелости. Я просто прыгнула в огонь. Корабль Харона чудом преодолел Дыру; я не видела, как Харон возвращался — потеряла сознание. Я лишь могла надеяться, что он благополучно прилетел на Тартар.
— Тот человек… из контактеров… я начала привязываться к нему. Очень… сильно.
Ванда вдруг хлопнула себя ладонью по лбу.
— Ах вот оно что! Это все объясняет.
Я начала злиться.
— Что это объясняет?!
— Ничего. Прости, продолжай.
— Это все, — я подошла к окну и посмотрела на улицу. Стены домов окутывал утренний туман, мир как будто ещё не проснулся.
Ванда молчала, да и я не знала, что сказать. Я жалела о том, что сделала.
— Понимаешь, почему мне трудно рассказывать об этом? — сбивчиво спросила я, — моя семья разрушилась, и мне всегда было сложно сближаться с людьми. И то, что сделала Мэнсон, веры в человечество мне не прибавило.
И он.
«Но он заботился о тебе. И спас тебя от Гелло. И помогал тебе».
Я ненавидела этот голос в своей голове; он был прав, но ничего, кроме боли, эта правда не приносила.
Наконец, я услышала голос Ванды:
— Спасибо, что ты мне доверилась. Я не могу себе представить, сколько сил и мужества нужно для того, чтобы сделать все то, что у тебя получилось… Вся та информация, что ты узнала — она бесценна. Ты настоящая героиня.
Я повернулась к ней и присела на подоконник. День только начался, а я уже чувствовала себя усталой и пустой.
— Информация есть, — я пожала плечами, — а толку? Все равно Я не смогу ее обнародовать, потому что не смогу доказать. Все решат, что я сошла с ума.
— Потащат тебя на очередную экспертизу, это точно, — Ванда допила чай и звонко хлопнула чашкой о столешницу. Я продолжила:
— Кто-то похищает эмпатов, Дыры ведут себя нетипично. Обитатели Тартара явно не сидят, сложа руки, они что-то хотят от нас, но, как всегда, действуют скрытно. Как враги. И я не знаю, что мы сейчас можем им противопоставить.
— Операция «Олимп-2»? — Ванда хитро подняла бровь, — да ладно тебе, тоже мне секрет Полишинеля. Мне про весь это балаган еще сто лет назад писал Грант. Но что-то мне подсказывает, что ты этот план не одобряешь.
— Я не одобряю, — покусав губу, сказала я, — но я не могу говорить об этом открыто. Не хочу, чтобы мне приписали Стокгольмский синдром.
Ванда встала со стула, подошла ближе ко мне.
— Потому что у них нет причин предположить что-то иное. Прости, но это именно так и выглядит, особенно, когда ты говоришь, что… Привязалась к тому человеку.