Эни отошел от шкафа, и тот снова засветился флуоресцентным блеском поля. Янгер кинул вещи на кровать, стоящую у другой стены и подошел к столу.
«Опять… - простонал он, - снова забыл расплавить хлеб». На столе лежал ломоть свежего на вид субстратного хлеба. Не переработанный вовремя субстрат застыл и теперь оказался бесполезным. Эни потянулся за отходным мешком под стол и задел рукавом маленькую планетарную модель, стоявшую тут же с тех пор, как Хейдзо ушел в гамма-измерение. Шарик из какого-то редкого камня ударился об пол и закатился прямо под кресло. Эни вздохнул. Он быстро взял абсолютно затвердевшую массу и швырнул в отходный мешок.
Янгер подошел к креслу и присел перед ним. В кресле сидел Хейдзо. Кин взял сухое, со вздувшимися венами запястье дяди. «Пульс есть, - тихо прошептал янгер. – Он жив. Это радует». Янгер мягко положил руку миддера на подлокотник и медленно встал. Эни потянулся к трубке, прикрепленной к шее дяди, и поправил ее. Он взглянул на небольшую установку за креслом, похожую на капельницу. Гамма-субстрата пока что хватало, можно было не добавлять. Эни нагнулся под кресло, протянул руку и кончиками пальцев нащупал холодный каменный шарик. Янгер извлек модель из-под кресла, протянул руку к столу и поставил камень на подставку, все так же сидя на коленях.
Он молча смотрел на сухое, без кровинки, лицо дяди. Тот уже много лет находится в гамма-измерении. Попасть туда можно было только через одним способом – приняв гамма-субстрат. Это мощнейший наркотик. Их называли «стеноломы» из-за воздействия – они рушили границы сознания и впускали индивида в новый мир. Мало кто вообще понимал, что такое «гамма», но то, что там была абсолютно другая жизнь, другие формы жизни, делало это явление отдельной частью мира, целым измерением. Одна доза отправляла тебя туда на целый здешний год. Хейдзо однажды побывал там раз и решил, что больше не хочет жить нигде, кроме гаммы. Он грезил идеей «переезда» в новый мир, куда многие действительно отправлялись, оставив все здешние дела. Годами он вынашивал свой план, жил мечтами и воспоминаниями, много рассказывал Эни о замечательном мире. В одночасье он будто обезумел – потратил все сбережения на коробку ампул и установку, замкнулся от мира и стал все время что-то писать. В один момент он наконец решился. Эни помнит как сейчас – тяжелое зимнее утро, Хейдзо заледеневшими пальцами берет янгера за лицо и говорит: «Я не могу иначе. Я ухожу, Эни, ухожу в мир лучший для себя. Мои записи тебе помогут, надеюсь. Живи без страха, Эни, потому как страх – неволя человеческая. Я не могу неволить тебя и брать с собой, потому что выбор этот только мой. Когда-нибудь и ты будешь в силах решать, где тебе лучше. Захочешь переместиться – я всегда буду ждать тебя там, мой милый мальчик». Он холодными пальцами сдавил голову янгера и поцеловал в лоб. Эти слова отпечатались в памяти Эни. Хейдзо оставил ему записки с контактами и письмо, где просит помочь ему с гаммой – каждый месяц заправлять ампулу в установку. Еще Хейдзо просил прощения. Эни не мог винить дядю – он ушел за лучшей жизнью, а все детские обиды больше не мучили его. Иногда ночью Эни слышал, как дядя что-то тихо шепчет. Было время, когда Хейдзо, живой и энергичный, до ночи собирал из деталей устройства, склонившись над столом и так же бормоча себе под нос. Эни на цыпочках подходил сзади и смотрел из-за плеча, чем дядя занимается. Тот чувствовал приближение племянника, резко разворачивался и хватал малыша. Эни брыкался, но крепкие руки дяди не отпускали его. Он щекотал янгера до слез, и тот заливисто смеялся, пиная воздух ногами… Теперь же Хейдзо выглядел будто восковая фигура – ни жив, ни мертв.