Выходит, не отошла моя Уля от своего воинственного рода и теперь с революцией, как и ее брат. И так мне любо это все знать и слушать рассказы Лариона. Они словно рвут расстояния между мной и Улей. Нет уже границ, нет хищной Антанты, которая хочет наступить нам на горло, нет врагов, а есть только наше счастье.
Рассказал мне Ларион и о том, как их отец лишился самого дорогого для крестьянина — куска земли, чтобы только выучить своих детей. Каждый хлебороб с давних времен все стремился, если заводились деньги, вложить их в землю. А родители Лариона и Ули и ту, что была, продали, лишь бы заплатить за гимназию, где училась Уля. На науку для Лариона этих денег не хватало, он пошел по бондарскому ремеслу, помогал отцу кормить семью и учить Улю. Хоть старший сын в семье, как велось у таких людей, как они, большей частью был и первой надеждой, да вот у них такой надеждой была дочь Уля.
И не было у Лариона из-за этого против сестры ни зла, ни зависти, потому что Уле ученье давалось лучше, чем ему. И не было гнева на родителей, что сестре в семье выпадало больше внимания. А как же иначе!
Ведь на нее ушло самое дорогое для родителей — ушла земля. Как надо было золотить в их городке тех, от кого зависело, принять или не принять дочь простого человека в гимназию. Да вот добился — отцу казалось, что и он уже поднимается вверх по господской дороге. Выучится дочь, а там, даст бог, выйдет замуж за какого-нибудь дворянина или чиновника. И его проданная земля богатой судьбой дочери обернется, старость родителей позолотит.
А тут Улю выгнали из гимназии за революционный тайный кружок, в котором состояла. Отец очень убивался, даже заплакал: ведь ни за что ни про что землю свою на ветер пустил. А Уля ему говорила:
— Революция, тату, так сделает, что вся земля будет народной. Не горюйте, что напрасно потратили на меня деньги. Я стою на доброй дороге и от этой борьбы уже не отступлю.
И выходит, Уля от своей линии не отошла, если я, Юрко Бочар, видел ее в Никитовке при революционном деле. А потом и на фронтах.
А Ларион, когда его забирали на войну, еще оставил Улю в Ахтырке. Тот платочек, что вышила и подарила ему, когда уходил из дому, он не потерял, при себе держит.
Ларион показал его мне и, увидев, как я припал к нему глазами, сказал:
— Я вижу, Юрко, что моя сестра очень дорога тебе. Возьми этот ее подарок, может, это он сберег меня на войне от пули. Пусть и тебя бережет.
Но я не взял тогда той дорогой памятки у Лариона.
— Нам, Ларион, рядом теперь быть, и этот дар Ули нас обоих будет тешить. Как обрадовалась бы твоя сестра, если бы нас обоих увидела вместе при том деле, за которое сама борется. Как бы обрадовалась!
Но еще не смею высказать Лариону, что Уля — любовь моя, что поразила мое сердце на заре нашей революции, что она для меня как звездочка красная, за которую люди идут умирать.
А я жизнь люблю и хочу, чтобы расступились горы перед нами, рухнули все границы, все межи, хочу, чтобы мы встретились. Скоро ли придет это счастье? Я верю, что придет, потому что не может быть борьбы без веры.
И вера эта греет наши дни и окрашивает грусть нашей разлуки. И соединяет нас сейчас с Ларионом, а я радуюсь и нарадоваться не могу, что вижу теперь каждый день Улины черты и, беседуя с Ларионом, в мыслях говорю с нею. Сколько уже мы порассказали друг другу: я — как Уля меня звала буржуазию бить, а он — про родную хатку над рекой Ворсклой, под окнами которой Уля посадила калину. А больше всего любила она разводить вьюнки и маттиолы. Мать их любила сажать ноготки и бархатцы, а для него они сажали мальвы, потому что ему очень нравилось, как назывался этот цветок. И свою черноглазую Марию, с которой он обручился, он любил называть Мальвой. Где теперь его девушка, в Ахтырке или, может, как и Уля, на фронтовых дорогах? Как истосковалось сердце пленного солдата по голосу любимой девушки, по тем тропкам, где она ходит за водой, по тому небу, на которое она смотрит. Кто сможет это понять?
— Очень, очень принимаю я к сердцу твою печаль, Ларион, потому что и сам того отведал, — говорю ему. — Еще когда лютая зима захватила наши фронты в Карпатах в пятнадцатом году, узнал я плен и барачную жизнь. Знаю я, как болит сердце по родной земле.
— А моя неволя тоже началась с зимы и с Карпат, — отвечает Ларион. — Только на год позднее. И хоть в Венгрии словно бы такие же долины, как и на Украине, и речки с камышами и любят здесь тополя и настурцию, как и у нас, да чужбиной от всего этого веет. Может, теперь по-другому все почувствую, как стану бойцом венгерской революции. А до этого злой была для меня эта земля. Жду я и не дождусь, когда смогу напиться воды из родного колодца.