Коротко перекинувшись с гримершей, Зина вернулась ко мне и предложила:
— Пошли покурим. Щас массовку обкорнают, тогда тебя. Так, немного, не бойся, на затылке надо на нет свести.
Скрипнув тяжелой, обитой жестью дверью барака, мы вышли на улицу. Все-таки уже чувствовалось дыхание приближающихся октябрьских холодов. Трепетали на легком осеннем ветерке тронутые желтизной тонкие острые листики на склонившейся к самой земле раскидистой иве. Октябрь встретит полностью желтенькой. Хорошее имя этому месяцу в украинском языке дано, точное жовтэнь.
Мы шли вдоль барака. У его стены была рассыпана соль — та самая, о которой говорил доставивший меня сюда водитель, соль, имитирующая снег, — и казалось, эта декорация еще больше охлаждает осенний воздух. Я затянулся сигаретой, зажегся согревающий душу огонек:
— И как это они соглашаются вот так вот, налысо?..
— Смешной ты, — хмыкнула Зина. — Им же платят по пять баксов за съемочный день. Они же за десять дней размер своей месячной зарплаты набирают. На воле-то, то есть в жизни их обычной, им же не платят ни фига. У нас же ничё не работает, а если и пашет какая-нибудь дохлая контора, так ведь государство наше, прибацанное своей разбудовой, зарплату задерживает. По полгода, бандиты, не платят! А тут каждый день — талончик, а через десять — получите ваши «шпроты», пятьдесят баксов с вычетами. Да они со всей своей радостью. Знаешь, сколько тут желающих? Надоели, за одежду цепляются…
Мы медленно шли вдоль длиннющей стены барака, и, старательно ступая в соль, я все хотел, чтобы она, как снег, захрустела.
— Да-а, — вздохнул я после паузы. — Итальянцы денег не жалеют.
— Ну ты даешь! — прыснула Зина. — Ты, Никита, просто как мальчик-девственник: родился, удивился — так и остался. Да итальянцы здесь за гроши картину снимают! Они и приехали-то сюда именно потому, что Энрико, продюсер ихний, не слишком денежный. Даже в Польше знаешь сколько человеку за массовку платят?.. Пять долларов в час. А у нас за эту фигню он будет тебе сутки пахать. И главное, делай с ним что хочешь. Наши на все согласные — они ж выносливые, как эти…
В этот момент мы прошли барак и остановились. За его тыльной стеной пряталась от ветра чуть ли не целая рота стриженых ребят. Были они абсолютно голые и, когда увидели нас с Зиной, многие повернулись спиной, а кое-кто скрестил руки на причинном месте. Молоденький круглолицый лейтенант, единственный одетый человек среди этих розовых тел, выглядел нелепо, хоть и довольно ладно сидела на нем новенькая форма. Зина окинула всех хозяйским взглядом и повернулась, готовая уйти. Но тут подскочил лейтенант:
— Послушайте, ну когда же начнут? Я уж не знаю, как с солдатами, холодновато вот как бы им. Я уж и отжиматься их заставлял, и прыгать… Кросс же тут не побежишь в таком-то виде. Все забрали, понимаешь, из барака выгнали…
— Там женщины, — строго сказала Зина.
— Я понимаю… — кивнул лейтенант. — Но никто вообще ничего не знает. Что с нами будет?
— Как это не знает! — Зина вытаращила глаза. — Кому надо, тот знает. После обеда будет ликвидация: вас будут расстреливать и сжигать. Вот там, Зина махнула в сторону неказистого строения, — готовится декорация, так называемый «объект стерилизации».
— А как это? — робко улыбнулся лейтенант.
— Что «как»? — Зине, казалось, нравилось благодаря осведомленности демонстрировать собственное превосходство. — Вас приведут как бы на медосмотр. Тех, у кого чистая, гладкая кожа, будут отмечать краской, чтобы потом такую кожу содрать. Каждый будет вставать под планку, вроде бы рост мерить, а в это время из дырки в стене ему — пух! — в затылок и поволокли в разделочную комнату. Там вот сейчас краска высохнет: ее всю в красный цвет выкрасили. — Зина описала рукой несколько круговых движений.
— Но когда же это начнется? — взмолился лейтенант. — Нам бы хоть чуточку согреться.
— Я же сказала, после обеда.
Лейтенант развел руками:
— Так зачем же нас сейчас?..
Зина опустила глаза, выгнув дугами брови:
— Так режиссерская группа распорядилась. Это не мы, это итальянцы. Я им хотела чё-то там доказать, но они говорят, так лица будут позамученнее, как у настоящих пленных.