Прибыли на съемочную площадку, где устало пыхтел тот самый допотопный паровозик с несколькими телячьими вагонами. Из машины меня выдернула Франческа и потащила к телятнику. По дороге она все что-то возмущенно лопотала — в мой адрес, как нетрудно было догадаться, — смоляные волосы выбились из стянутого резинкой хвоста на макушке, и она нервно отбрасывала их назад левой рукой, правой же увлекала меня к вагону, мертвой хваткой уцепившись за рукав, под которым ныл бицепс после щипка перламутровыми коготками, и я, естественно, опять вспомнил о черной римской волчице.
Телятник был уже до отказа забит массовкой. Веселые мужички протянули мне руки и втащили в свою плотную компанию. Тут же за мной, ржаво проскрежетав, задвинулись двери, едва не прищемив мне пятку.
Свет еле проникал через узкое решетчатое оконце наверху. Меня теснили и толкали в спину, и в конце концов я пробился к противоположной стене вагона, крепко наступив при этом кому-то на ногу.
— Ой, простите!
— Да нэчохго, мэни нэ боляче, — отозвался голос.
Глаза начали привыкать к темноте, и я по стене опустился на пол, сел, привалившись спиной к черным доскам. Вагон дернулся, звякнули сцепы, скрежетнули рельсы — и колеса застучали на стыках, все быстрее, быстрее…
— Ой, слухайтэ, люды добри, чохго я сёхгодни у сни побачила. И тата, и маты прыснылыся… И тут дывлюсь, мэнэ сам Кучма хочэ поцилуваты… И поцилував такы! Тпфу ты, трасти твоий матэри! А рот такый слюня-а-авый…
— От цэ-то парубок! Як мышь з дрожжей!
Бабы дружно засмеялись.
— А чохго ж? Хлопэць пэрспэктывный. Йёму он волосся нарощують.
— Та дэ?
— Та звистно дэ, на хголови, дэ ж щче?
— Ну, можэ, дэсь ныжче.
И опять бабы грохнули.
— Це ж тэ насныться, чохго у житти хочэться.
— Дуже вин мэни потрибэн! Хай вин сказыться!
— Эхгэ ж, цэ як бы Кравчук… Хгарный хлопчына, а щче кращче Ельцин, от цэ парубок так парубок! Як прытыснэ — ляхгай и нэ сипайся.
Бабы опять громко расхохотались. А я подумал, вот ведь времечко какое интересное: политиков обсуждают как актеров популярных, а настоящие актеры никому на фиг не нужны, и не знают их, и не помнят. Жириновский вон в кино снимается. Сыграл какого-то полудурка милиционера, и в каждом киоске его наглая рожа на коробках видеокассет блестит. Фигляры! Я столько снимался, а кто сейчас эти фильмы видит, и кто меня сейчас тут узнает, даже если бы было светло в этом смрадном телятнике.
— Ни, жиночки, самый файный хлопэць — цэ Хгорбачев…
— Шо-о?! Та який вин там файный? На лоби нибыто хтось таку малэньку цяточку высрав. Тьфу хгыдота!
— Ни, нэ кажи, на облычче вин нэпохганый. У нёхго таки очи хгарни… таки кари.
— Та шо там вона балака?! До тети Фени ци кари очи! Це така плэшива падла, я б йёхго за яйця повисыла разом з йёхго Райкою, мавпою нахглючею! Такэ нам життя наробылы!
После паузы одна из женщин горько вздохнула:
— Цэ ж прыйдэ час — будуть усих йих судыты, цих кравчукив, шушкевичев, ельциных, за наше лыхо, за наше життя паскуднэ…
— Ой, жинки, слухайтэ, цэ ж у Есковичей-то дочка пойихала у Хфранцюю и зараз пыше, що служанкою у старойи хфранцюженки працуе. Так ось стоить у цийеи старойи счетчик водопроводнойи воды. Ось колы вона помыеться, тут же хгукае Наталку, дочку Есковичей, у той самой води мытысь, бо экономия така.
— А хай воны хгорять! Чохго туды було йихаты?!
— А шо ж вы дывуетэсь? Мы ж для ных быдло, тай хгоди. Показалы нам усим ковбасу з отворотом, а зараз йиздять нас учиты, як життя це будуваты. Цэ ж ця, як йийи. Хераля, Клинтова жинка, все йиздыть…
— Нэ Хераля, а Хилари…
— Та хай вона сказыться! Йийи Бил прыблудил, скурвился, падлюка — от так йийи за нас усих!
В душном полумраке вагона я не мог разглядеть без устали болтавших бабенок, да и не интересно было, не весело как-то от их умозаключений. Мне дышать нечем, и вообще на душе вдруг муторно сделалось, несмотря на подписанный договор, а они пустомелят без перерыва, будто этот вонючий телятник как раз их стихия. А может, и так — чё они в жизни видели-то, кроме хвостов коровьих, а тут в кино попали, им и весело.