— А куда это мы, собственно, телепаемся? — слегка раздраженно спросил я сидевшего рядом парня, того самого, которому отдавил ногу, когда протискивался по вагону.
Он пожал плечами, улыбнулся, как мне показалось, несколько смущенно и ответил:
— Казалы, до места зъёмок.
Чему радуется, подумал я, счастлив, что в кино снимается? Удивительная вещь, все мечтают увидеть себя в оживших на экране картинках. Любого позови в фильме сниматься — тут же побежит с радостью, будь он дворник или профессор, все бросит, обо всем забудет и, точно ребенок, светясь от восторга, доверчиво отдаст себя в лапы кинопроизводства — лепите из меня, выжимайте, делайте что хотите: голым — пожалуйста, лысым — пожалуйста, в огонь, в снег, в грязь — да с нашей радостью! С крыши сигану, в прорубь бултыхнусь, лягу под поезд, как Анн Каренин! Что это? Феномен кино? На халяву стать героем? Поглядеть на себя со стороны? Безнаказанно убивать и, ничуть не рискуя, совершать подвиги? Прожить еще одну, полную счастливых приключений жизнь, добавив ее к своей реальной, скудной и, в конечном счете, бессмысленной жизни, которая вся — будто ожидание своего поезда, а он, может, и не придет вовсе, может, диспетчер что-то напутал, а ты все ждешь, все готовишься… К чему? К смерти?
Кстати, в кино и собственную смерть можно пережить. И вот уже какое-то болезненное любопытство щекочет под ложечкой, и одновременно покойно на сердце: ведь все понарошку, все равно будешь жить, как бы ни измазали тебя гримеры мосфильмовской кровью. И еще, может быть, самое главное, именно потому, что все понарошку, ты как бы от собственных бед и проблем отдаляешься. Ты воспарил — о мечта! О волшебный, приснившийся мир!
Я повернулся и уставился в узехонькую щелочку меж вагонными досками. Мимо бежали осенние деревья — такой яркий, жаркий от красок мир, золотой, багряный — живой. Листочки трепещут, переливаются, и стволы мелькают, словно межкадровые линии… «В багрец и золото одетые леса…» Нет, ничего не придумаешь прекраснее и естественнее природы, вот оно — самое великое кино, разворачивается за черной стеной вагона.
Конечно, друг «Самсунг», ты, нашпигованный компьютерными мозгами, никогда не оценишь это единственно чистое изображение. А я, как предстанет передо мной это простое чудо, как глотну эту свежесть бескрайнюю, такую непонятную возвышенную грусть ощущаю, вот уж воистину печаль становится светла, и так мне жить хочется!.. Наивно и смешно, скажешь, нынче-то. Да я и сам стесняюсь, как маленький мальчик на новогодней елке.
Мой сосед вдруг заговорил, очевидно, обращаясь ко мне:
— Да-а, Горбачев — это точно нечистая сила. Как к власти пришел, так землетрясение в Армении, поезда пассажирские начали сталкиваться, подводные лодки тонуть, «Адмирал Нахимов» вот потонул. А как в Киев приехал, ну, у вас тут курорт, говорит. Только уехал — Чернобыль рванул.
— Зато войска из Афганистана вывел, — возразил я, не отрываясь от своей щели.
— Хм, вывел… — усмехнулся парень. — Вывести-то он вывел, а Карабах? Абхазия? Приднестровье? Да та же Чечня? Ну и вообще преступность? Война же это как зараза, как раковая опухоль. Вот тебе и «вывел», получается… войну на свою территорию. Як то кажуть: вин в хату — та й лыхо позаду.
Что-то блеснуло в вагонном полумраке, отразив случайно прорвавшийся в щель солнечный лучик, какая-то металлическая деталь — я заметил боковым зрением. Повернулся, пригляделся: металлическая штука поблескивала на ноге моего соседа. Нож, что ли, у него за ботинок заткнут? Он поймал мой взгляд, задрал штанину до колена, похлопал по голени и объяснил, как прежде, неловко улыбаясь:
— Протез. Далы якийсь древний. Музейный, кажуть. У мэнэ свий, знаешь, який удобный…
— Ты без ноги, что ли? — удивился я.
— Ага, — все так же улыбался парень. — Знаешь… Афган… Там… Такэ дило.
— А не трудно на съемке-то будет?
— Та чёхго там трудно? Я сам напросывся… А им потрибно на протезе. Я, это, хочу жинци на подарунок заробыть. Вона ув мэнэ классная, таких нэма бильше.
— Ну ясное дело.
— Не, точно! Уявляешь, мэнэ колы ув Ташкент ув хгоспиталь привэзлы, вона вже там мэнэ чекае. Я ей не писал, думаю, на черта я ей безногий-то? Цэ ж не Отечественная война, кругом мир, все здоровы… А она все за мной ходила, як маты прямо. Я спочатку соромывся, нажену йийи, а вона знов. Мы ж даже нэ булы нарэчени, так, тилькы ув школи трохи дружилы. Ув мэнэ такэ враження, що вона мэнэ безнохгохго-то шче бильше полюбыла.