- Разрешите представить предложения? — спрашивает сотрудник.
- Да, конечно.
- Возможен вариант с отречением Пак ЮнМи от своего родственника.
Министр удивлённо откидывается на спинку своего кресла.
- И что это даст? — спрашивает он.
- Её самчон зачастую отсутствовал в Корее, совершая длительные командировки. — объясняет сотрудник. — Последняя его поездка продолжалась почти полгода. Пак ЮнМи, отказавшись от родственника, тем самым выводит себя из ближайшего круга подозреваемых, который контрразведка должна отработать. А длительное время отсутствия общения с дядей может быть посчитано как основание для отказа от проверки вообще.
- И это сработает? — прокрутив у себя в голове предложенную последовательность действий, недоверчиво спрашивает министр.
- Должно сработать. По крайней мере, так утверждают в руководстве контрразведки. Собственно, это их предложение.
- «Их предложение»?
- Да. Они сказали, что понимают сложность ситуации, в которой оказалось руководство страны, и предлагают вариант её решения. Конечно, они хотели бы выполнять свою работу, за которую им ежемесячно платит государство, но, в данный момент, контрразведчики считают, что нужно быть патриотами. И готовы взять ответственность на себя.
- Э… это да. — наклонив голову подбирает слова министр. — Действительно, весьма своевременное проявление патриотизма в его лучшем виде. Но…
- Не будет ли такое решение всё-таки признано незаконным? — спрашивает он. — И нет ли опасности, что Пак ЮнМи всё же замешана в противоправной деятельности?
- Версия о том, что она шпионка, — не выдерживает никакой критики. Так мне сказали в NIS. — отвечает сотрудник. — Что касается законности, то в этом случае нарушения нет. Опять же, — с их слов, господин министр.
- А как на это отреагирует сама Пак ЮнМи? Она согласится на это? Всё-таки, это её самчон?
- Не знаю, насколько сильны их родственные отношения, но, думаю, чисто утилитарный подход в этом случае восторжествует над эмоциональным. Занятие шпионской деятельностью карается сроком от пятнадцати лет каторжных работ. Контрабанда — каторжными работами сроком в пять лет. Если суд придёт к решению объединить сроки по каждому обвинению, то это уже двадцать лет. Пак ЮнСок не стар, но и не молод. Вполне возможно, что Агдан вообще больше не увидит своего дядю. Зачем разрушать свою дальнейшую жизнь ради человека, который, считай, уже фактически умер?
Министр наклоняет голову к плечу и делает выражение лица, показывая, что, — «да, конечно, но тем не менее, всё же, как-то… пфф»…
- Я понимаю ваши сомнения. — говорит сотрудник, в ответ на эмоциональную реакцию министра. — Но, тем не менее, в данный момент это единственный вариант, который позволяет выйти из ситуации без потери лица.
- Остаётся, чтобы Агдан согласилась. — отвечает министр.
- Думаю, проблем не будет. В случае возникновения трудностей можно будет обговорить ситуацию с её семьёй. Объяснить все плюсы и минусы, которые они и сами наверняка понимают. Уверен, что они донесут их до Агдана.
- Ну хорошо. — соглашается министр. — Раз это единственный способ для Кореи не потерять лицо в глазах Франции и Европы, — поговорите об этом с Агдан.
- Будет сделано, господин министр. — наклоняет голову сотрудник.
Время действия: первое октября. Ближе к вечеру.
Место действия: воинская часть
Чё за хрень? — это первая мысль, которая пришла мне в голову, когда я услышал предложение забыть о дяде ЮнСоке.
Это было первое, как говорится, — самое первое впечатление, которое, как известно, самое правильное. В данный момент, когда эмоции несколько утихли, в дело включился разум, принявшись раскладывать всё по полочкам, подсчитывая плюсы и минусы. Вот, сижу. Соображаю. Уже знакомый мне капитан ДжунХо, сделавший предложение, от которого, как я понимаю — «нельзя отказаться», тоже сидит и терпеливо ждёт, до чего я додумаюсь.
Не, я конечно понимаю, что в каждой местности существуют свои замечательные «старинные обычаи», например, — снять скальп и радостно с ним бегать. Но я же, блин, в другой местности вырос! В которой, — всё иначе! И чё мне теперь делать? Если рассуждать логично, то ответ очевиден: дядю ЮнСока, скорее всего, я действительно больше не увижу, если ему впаяют двадцать лет отсидки. И мне он, собственно, по факту — чужой человек. Но, блин, как он будет отбывать свою «двадцатку», зная, что его бросили? Ещё и в свиданиях откажут. Скажут, — с посторонними людьми нельзя, только родственники. А родственники, — пи-уу, самоликвидировались! И как я как я буду смотреть в глаза маме и СунОк? Они мне этого не простят. Ведь дядька две семьи на себе волок. Нельзя с ним так, — злом заплатить за предобрейшее.