И раньше свое беспокойство Томас списывал как раз на заботу о сферах – на ручательство за сохранность их жизней.
Следовательно, избавившись от подопечных, Томас впервые за две последние недели должен был почувствовать облегчение, радость и покой. Но тревога, наоборот, накрывала его так, как не накрывала ни в городе N, ни в Москве, ни в Штутгарте.
Она, как снежный ком, все росла и росла – и уже напоминала лавину, которая неслась на него с вершины горы.
Что же изменилось?
Только то, что с каждым днем Томас все ближе и ближе подъезжал к Уа – европейскому центру «Айсы».
Своему дому.
Томас был отобран у айсинкубаторов в четыре года – это уже тот возраст, при котором могли стереть память, чтобы нежелательные воспоминания не мешали ребенку адаптироваться в Воспитательном. С Томасом так и поступили – он ничего не помнил ни о жизни до «Айсы», ни о своих родителях.
// В айсе правят память.
Единственное видение всплыло не так давно, когда Марила научила его играть в геокэшинг. Он вспомнил, что любил мастерить маме подарки: бумажные колечки с приклеенными к ним ракушками, цветастые бисерные браслеты и ожерелья. Изготавливал их целый день – а затем прятал в разных уголках квартиры.
Мама искала, обходила все закутки и спрашивала: «Ну что, Томас, холодно?» А он все весело отвечал: «Тепло! Тепло!» – даже когда был смертельный дубак…
Внезапно из битумной тучки выстрелил и заскользил по жилистому небу белый аист – красивый и гордый. За ним, пытаясь поспеть, выпорхнула серая утка.
Томас впился в них взглядом.
В отличие от Эдварда, его не усыновили. В Воспитательном работали по принципу: развивай лучших, наплюй на остальных – и если ты не принадлежал к группе с высоким ай-кью или не выделялся фантастической внешностью, то до тебя никому не было дела.
Адоптировали только умных и привлекательных – и, главное, малышей до двух лет. С самого начала Томасу была уготована только одна стезя – на дно.
// В айсе не усыновляют детей после двух лет.
Среди тех, кто не находился в топе списка на адоптирование, шла борьба за пропитание. Буквально – дети тренировались полуголодные.
«Айса» растила бойцов – и мотивацию сражаться она прививала на базовых потребностях с самых пеленок.
Хочешь больше порцию? жаждешь лишний стакан молока? – победи в дохё. Пробеги всех быстрее. Отожмись или подтянись на высший норматив. Сдай на отлично начальные курсы биологии и химии.
Или – отбери еду у товарища.
В Воспитательном не было даже подобия Кодекса, который бы регулировал отношения между молодыми айсайцами.
Комплекцией и характером Томас не блистал. Он рос тощим и хрупким, похожим на цветочный стебелек, а по душе – неуверенным и скромным. В итоге он числился среди тех вечно голодных астеников, которых каждая более-менее крепкая девчонка клала в дохё на лопатки.
И именно тогда ему в голову вбили идею, что он от рождения слабый и не умеет правильно поступить.
И что есть те, кто по природе сильный и умеет.
Эту полярность Томас до сих пор видит как основу всех взаимоотношений в обществе и мире.
// Система воспитания айсы ломает психику детей.
Белый аист вальяжно и неторопливо взмахивал черными крыльями, иногда переходя в парение, – он летел как отдыхал.
Утка работала перьями в два раза чаще, покрякивала от усилий и обливалась потом. Они были в паре – белый аист и серый задохлик.
Его крестный – великий декучфак Роберт Вен – в обучение не вмешивался. Дело в том, что директор Центра постоянно использовал Крещение в политических целях. И в случае Томаса это был способ унизить Вена.
Одно дело крестить, а затем патронировать талантливого и многообещающего айсайца. И совсем другое – отсталого и убогого, как Томас, которому один путь – в хозфак.
Роберт Вен в воспитание Томаса никогда не влезал, а Крещение постарался забыть как неприятный факт жизни. Он давно вычеркнул «сына» из памяти – однако самому Томасу было чрезвычайно лестно, что его «опекал» такой выдающийся айсаец.
// В айсе крестные не заботятся о своих крестниках.
Слез в «Айсе» не терпели – это на горьком опыте дети понимали еще в Воспитательном.
В акациях его травили от скуки и безделья. Каждое издевательство впечаталось в Томаса клеймом, как от раскаленной кочерги: он помнил, кто что и когда ему сделал.
Он и рад бы отпустить – но не получалось.
Со временем Томас решил, что его незавидное житие – это справедливое положение вещей. Так он пытался оправдать свою подчиненную роль.