Гаврин в это время снимал с себя охотничье снаряжение и говорил с заключенным о течениях в Беринговом проливе, о том, что нерпа теперь очень осторожна и нужно много терпения, чтобы подкараулить ее в разводье.
Поговорив о промысловых новостях, Гаврин вместе с Айвангу входили в тюрьму, где Клава-Кымынэ ждала их с блюдом горячей нерпятины.
Правда, при посетителях Гаврин держался строго, даже покрикивал на заключенного. Когда же в тюрьме никого не было, Гаврин преображался. Он сажал на ногу старшего трехгодовалого сына, брал на руки младшую дочку и принимался рассказывать о далекой Русской земле, о ее природе, о родном Острове.
– Остров – это не остров. Просто город. А вокруг – леса. Красивейшие места.
Айвангу слушал его и не верил: ну, какая может быть красота в лесу, где не видно неба и человека со всех сторон обступают деревья, хватают за локти и рвут одежду?
– Ты очень хороший человек, – мудро заметил однажды Айвангу, – Если бы ты еще и петь умел!
– Нет, петь я не умею – говорят, слуха нет. Но я отлично слышу! Залает собака на полярной станции – я уже просыпаюсь.
– Давай принесем сюда патефон, – предложил Айвангу.
– Не полагается, – подумав, сказал Гаврин.
– Пусть будет музыка в нашем доме, – попросила его Клава-Кымынэ. – Наши дети еще не слушали патефон.
Гаврин строго пошевелил бровями.
– Только чтобы посторонних не было.
Патефон принесли тайком. Пока Айвангу ставил пластинки, Гаврин прохаживался по улице, не подпуская никого близко к тюрьме.
Он признался Айвангу:
– Ты первый человек, которого я арестовал и посадил. Не думал, что это такое неприятное дело. По-моему, нет худшего наказания, как лишать человека свободы. Хотя настоящим преступникам так и надо.
На шестой день после ареста Айвангу на дороге из Кэнискуна показалась собачья упряжка. За ней вторая, третья. По всей видимости, нарты шли из Кытрына, из районного центра. Наверно, это ехал прокурор.
– Что будем делать? – забеспокоилась Клава-Кымынэ.
Гаврин с утра ушел в море и обещал вернуться только поздно вечером.
Айвангу, подумав, предложил:
– Бери своих ребятишек и иди ко мне домой. А меня запри снаружи.
– Я не хочу тебя запирать, – возразила Клава-Кымынэ.
– Тогда будет худо твоему мужу. Он должен меня караулить здесь, – объяснил ей Айвангу. – Это я знаю.
Клава-Кымынэ наспех собрала детей и, разыскав с трудом большой ржавый замок, долго прилаживала его к двери. Нарты уже поднимались с лагуны на косу Тэпкэна.
В маленькое зарешеченное окно Айвангу разглядывал приехавших. Мелькнуло лицо Раулены. Она была бледна, а глаза покраснели – наверное, много плакала. И Белов тут. Хорошо, что Петр Яковлевич приехал! Айвангу хотел позвать его, но вовремя спохватился, вспомнив, что он сейчас под арестом.
Упряжки проехали мимо, стихли собачий лай, крики каюров и щелканье бичей. За стенами тюрьмы наступила тишина. Но она длилась недолго. Не прошло и получаса, как кто-то подошел к тюрьме и, потрогав замок, постучал кулаком по деревянной двери, обитой расправленными жестяными банками из-под сгущенного молока.
– Есть здесь кто?
Голос был незнакомый, и Айвангу не ответил.
– Есть кто в тюрьме? – настойчиво повторил голос.
– А кто спрашивает? – осторожно осведомился Айвангу.
– А ты кто такой?
– Арестованный Айвангу.
– А где Гаврин?
Айвангу попал в затруднительное положение. Как ответить этому настойчивому человеку, чтобы не подвести Гаврина?
– Он меня запер.
– И ключи унес с собой?
– На то он и замок повесил.
Человек ушел. Айвангу слышал, как он, тяжело шагая по снегу, шумно дышал.
Коротки зимние дни, но этот почему-то тянулся бесконечно. Свет в зарешеченном окне долго не тускнел. У Айвангу даже заболели глаза – сегодня он непрестанно смотрел в окно на снег. Только теперь, оказавшись взаперти, он понял, почему лишение свободы у сведущих людей считается тяжелым наказанием. Казалось, он чувствовал на себе тяжесть ржавого замка, висевшего на двери. Стало душно. Айвангу снял меховую рубашку, остался в одной матерчатой, но ощущение тяжести не проходило.
Наконец за окном посинело, наступил вечер. Айвангу отошел от окна, зажег керосиновый фонарь «летучая мышь», чтобы не сидеть в темноте.
Настороженное ухо уловило скрип шагов. Потом послышались оживленный разговор, громкие голоса. Загремел замок, кто-то рванул дверь, и Айвангу увидел русского в меховой кухлянке и малахае, опушенном росомашьим мехом. Гаврина не было. За парнем стоял Белов и ободряюще улыбался.
Айвангу не знал, как себя держать. Ему хотелось броситься к Петру Яковлевичу, крепко обнять его, но… все же он под стражей.
– Здравствуй, Айвангу! – громко поздоровался Белов.
– Здравствуй, Петр Яковлевич, – неуверенно ответил Айвангу.
– Выходи, ты свободен, – сказал Белов.
Айвангу сделал шаг к двери и нерешительно посмотрел на незнакомца.
– Это так, – подтвердил парень в росомашьем малахае, – мы освободили вас из-под стражи. Я следователь. Меня зовут Щелканов.
За Щелкановым и Беловым стояла толпа тэпкэнцев. Они с любопытством наблюдали, как освобождают человека из тюрьмы, потому что и такого опять же в Тэпкэне никогда не было.
– Айвангу выпустили из тюрьмы! Арестованного освободили! – кричали мальчишки.
Над Тэпкэном стыла зимняя ночь, большие звезды украшали небо, и над Инчоунским мысом разгорелось полярное сияние. Далеко разносились голоса людей.
Айвангу пошел домой, за ним тянулась толпа.
В чоттагине собрались старики Тэпкэна. Сэйвытэгин раздобыл спирт.
– Выйти из тюрьмы трудно, – изрек старик Рыпэль таким тоном, будто он всю жизнь свою просидел в тюрьмах.
– Трудно, но радостно! – воскликнул Сэйвытэгин, и Айвангу уловил знакомый запах спирта. – Мне Белов о твоем освобождении сказал еще раньше, как только приехал. Тебя выпустили бы еще днем, но ключа подходящего не могли найти, пока Кымынэ не призналась, что это она тебя заперла.
Жена милиционера сидела возле полога на бревне-изголовье и кормила грудью ребенка.