– Это я, Раулена…
– Айвангу! – с легким трепетом произнесла Раулена и нагнулась к его лицу. – Ты пришел, Айвангу?
Комната была просторная и светлая. Справа стояла широкая кровать с никелированными шарами на спинках, застланная красным ватным одеялом, у окна большой стол, в углу этажерка с книгами. У левой стены – детская кроватка, выкрашенная зеленой масляной краской.
Она приковала взгляд Айвангу, и он долго не мог отвести глаз. И вдруг он услышал слова, которые ударили его, как кэнчик:
– Ты думаешь, он твой сын?
По времени он мог быть и его сыном… Он с надеждой и с немым вопросом посмотрел на Раулену. Перед ним стояла чуть полная, красивая и спокойная женщина.
Раулена смотрела на Айвангу ясными глазами, и только где-то в глубине ее зрачков проглядывалось прежнее, далекое, юное. Она была вся другая, незнакомая, и сердце заболело от сознания того, что красота эта чужая и женщина эта принадлежала другому… А все могло быть иначе…
– Он мой сын? – с надеждой в голосе спросил Айвангу.
Может быть, это то, что вернет ему Раулену, та зыбкая надежда и есть нить, которая потянет все остальное и подарит счастье. Но нить блеснула, как паутинка на солнце, и исчезла.
– Я тоже сначала так думала, – тихо ответила Раулена, – но он родился, и все сказали, что он вылитый Рахтуге.
– Где он? – нетерпеливо спросил Айвангу.
– Рахтуге уехал на материк. Вчера пришла телеграмма, что он добровольцем ушел на фронт.
– Я не о нем спрашиваю, – прервал Айвангу Раулену. – Где мальчик?
– Он гуляет на улице.
Айвангу рванулся из комнаты, но Раулена остановила его, загородив ему дверь.
– Не надо его искать. Лучше уходи. Он не твой сын, и ты ничего не найдешь в нем своего. Уходи, Айвангу… Так будет лучше.
По длинному коридору протопали детские ножки. Айвангу весь напрягся в ожидании… Распахнулась дверь, и круглый, тепло одетый малыш влетел в комнату.
– Мама! – крикнул он по-русски и остановился, прикусив губу, встретив взгляд Айвангу.
Малыш втянул голову в плечи и подался к матери. Но в глазах Айвангу было столько нежности, что мальчик вдруг отпустил материнский подол, сделал шаг навстречу и спросил:
– Ты кто?
– Я… – Айвангу не мог вымолвить ни слова.
– Это дядя Айвангу, – поспешила сказать Раулена.
– Он приехал в гости?
– Ненадолго.
– А почему он стоит на коленях?
– У него больные ноги.
– Он на войне был?
– Нет, он их отморозил.
– А мой папа на войне, – похвастался малыш. – И ему отрежут ноги?
– Что ты говоришь, Алеша! – Раулена всплеснула руками.
Айвангу не спускал глаз с мальчика, и у него росла уверенность в том, что это его сын. Его, Айвангу, голос, его глаза, его любопытство…
– Я еще погуляю? – Алеша умоляюще посмотрел на мать.
Алеша мешал русские и чукотские слова, и это получалось у него забавно и трогательно. Когда за ним захлопнулась дверь, Айвангу снова обрел дар речи и сказал Раулене:
– Что хочешь говори, а все-таки это мой сын! Я его узнал.
– Нет! – с усилием воскликнула Раулена. – Не говори так! Все сегодня какие-то сумасшедшие!
– Я своего сына всегда отличу, – упрямо повторял Айвангу. – Сердце мое чует, что это мой сын… Слушай, Раулена, скоро отходит наш вельбот… Нет, нет, я не прошу сейчас тебя со мной ехать. Я уеду один. А ты подумай! Подумай, потому что ты – моя жизнь! И сын мой! Не качай головой. Я не требую, чтобы ты сейчас решала. Подожди, подумай.
Айвангу постоял на крыльце, обошел дом, но мальчика не встретил. Были бы ноги, Айвангу обегал бы все селение, заглянул бы в каждый дом, чтобы еще раз взглянуть на сына. Пусть что угодно говорят другие, пусть что угодно утверждает Раулена – Алеша сын Айвангу.
…На берегу уже собрались отъезжающие. Ребята за лето поправились, окрепли. Даже самые робкие из них оживились, осмелели. Они носились по берегу залива, и Сэйвытэгину пришлось повозиться, чтобы их загнать на вельбот. К Тэпкэну подплыли среди ночи. Ребятишки, истосковавшиеся по родным местам, всю ночь не сомкнули глаз и все ждали, когда появятся огни родного селения. Они узнавали знакомые берега и радовались им. Скалу Сэнлун они встретили как старого друга и приветствовали ее громкими криками:
– Глядите, Сэнлун! Старина совсем не изменился! Здравствуй, Сэнлун, – лучшее место на земле!
На берегу горели костры. Женщины сидели на прохладной гальке в ожидании детей. Вырастут сыновья, а матери и жены так же будут ждать на галечной гряде, намытой трудолюбивым прибоем.
Дети на берегу тут же попадали в объятия родителей. Матери обнюхивали их, а ребятишки смущенно отводили лицо, но блестящие глаза выдавали их радость свидания с близкими. Тут же носились собаки, протискивались между людских ног и старались лизнуть своего друга обязательно в лицо. Тут и там мелькали красные языки, слышался собачий лай.
А сколько было рассказов о жизни в пионерском лагере! Ведь большинство тэпкэнских ребятишек впервые жили в настоящем деревянном доме, спали в кроватях, ели и пили за столами, сидя на высоких скамьях. Баня там была каждую неделю, и каждую неделю меняли нижнюю одежду, которая так и не успевала как следует запачкаться. Кормили четыре раза в день. Лакомства, которые они редко получали дома – каша, супы, хлеб, – довольно быстро надоели, и появилась тоска по моржовому мясу, по ластам, сваренным просто так, без всяких пахучих приправ. Кто мог подумать, что можно тосковать по черному вяленому моржовому мясу!
– Один сладкий компот нам не надоедал! – заявил младший брат Мынора, второклассник Пэтык.
Айвангу смотрел на восторженных ребятишек и думал, что пройдет несколько лет – и его сын Алеша станет таким же большим мальчиком и будет ездить в пионерский лагерь.
В это лето в Тэпкэн не пришел пароход. В сельсовете составили длинные списки, по которым в магазине отпускали товары. У тэпкэнцев в обиходе появились новые слова – норма, фонд обороны, отоварить…
Каждое утро радист Гена Ронин вывешивал в клубе сводку Совинформбюро. Рядом со сводкой висела географическая карта СССР, и Мынор отмечал на ней бумажными красными флажками на булавках линию фронта.