Белова нет, но ведь есть газета, первый номер которой они выпустили вместе!
Не один час прошел, прежде чем Айвангу заполнил мелким убористым почерком три расправленные чайные обертки шершавой сероватой бумаги – с бумагой в Тэпкэне было плохо. Он рассказал о том, чем Громук кормит своих свиней. Написал и о своем разговоре с Кавье. Вспомнив о комиссаре продовольствия, написал и о нем. С проезжим нешканцем Айвангу отправил заметку в Кытрын, наказав передать ее в собственные руки наборщика Алима.
Газеты в Тэпкэн приходили раз в неделю, и Айвангу не надеялся, что его заметку напечатают быстро, поэтому очень удивился, когда в Тэпкэн приехала целая комиссия во главе с Пряжкиным.
Они долго совещались у Громука, потом позвали Айвангу.
– Здравствуй, наш герой! – приветствовал его Пряжкин и показал газету. – Читал твою заметку. Молодец! Хвалю за бдительность!.. Вот только зря ты Громука оклеветал. Видишь документ?
Пряжкин положил перед Айвангу лист настоящей белой бумаги, исписанный синим химическим карандашом. Сверху стояло слово «Акт». Дальше говорилось о том, что комиссия в составе (перечислялись фамилии, среди которых были Кавье, Рыпэль и Громук) составила настоящий акт о списании испорченных продуктов.
Буквы прыгали перед глазами, пока Айвангу читал.
– А в принципе ты поступил правильно, – услышал он голос Пряжкина. – Но что поделаешь! Жалко такое добро списывать, но надо. Иначе люди могут отравиться. А ты как коммунист знаешь, что в нашей стране самое ценное – это жизнь человека.
Пряжкин отечески похлопал Айвангу по плечу.
Размахивая маленьким лоскутком бумаги с сообщением о безоговорочной капитуляции Германии, в ярангу Сэйвытэгина ворвался радист и забарабанил в дверь пристройки.
– Победа! Победа, друзья!
Громук открыл бочку со спиртом и ящик американского виски. Пекарь Пашков выставил бочку крепкой браги. Отовсюду неслись песни, люди рвали красные камлейки и мастерили флаги.
– Победа! Мы победили! – кричали в ярангах и на берегу моря.
– Мы победили, – сказал Айвангу Раулене. – Начнется мирная жизнь. Все, что мы не успели сделать до войны, сделаем теперь. Не удалось построить для всех чукчей людские жилища – нынче построим, не успели починить электричество – починим! Только бы люди вернулись!.. И я встану на ноги, Раулена!
Целый день продолжалось веселье в Тэпкэне. Люди выходили с ружьями и стреляли в воздух, салютуя победе. Птицы, только что свившие гнезда, улетели от шума в горы и не возвращались, пока утомленные весельем тэпкэнцы не заснули.
Дождавшись ухода берегового припая, Айвангу отправился в Кытрын, чтобы узнать у районных деятелей, куда ему обратиться насчет протезов.
В Кытрыне стало многолюдно, как в настоящем городе. По улицам ходили люди в полувоенной форме, с орденами и медалями на груди – настоящие фронтовики. Они резко отличались от тех, кто провел военные годы в глубоком тылу.
Айвангу навестил Алима. Не прошло и трех лет со времени его женитьбы, а в тесной комнате уже ползало двое детишек – мальчик и девочка. Они были страшно шумливы и юрки, и казалось, что ребятишек у Алима больше, а Гальгана опять ходила беременная. Голос у нее стал тонкий и крикливый. Оба малыша еще тянули молоко из ее грудей.
Дети встретили Айвангу воплем восторга. Мальчик тут же попытался взобраться ему на плечи – Айвангу незаметно стряхнул его на пол, – а девочка поднесла к его глазам свою тряпичную куклу и потребовала, чтобы он поцеловал это невероятно грязное и замусоленное чудовище без носа и глаз.
– Мать, убери своих детишек! – крикнул Алим.
Айвангу не хотелось стеснять друзей, но уходить уже было поздно. Закон гостеприимства гласит: если приезжий ушел, значит он оскорбил хозяев.
Утром Айвангу пошел в райисполком. В большой приемной на стульях сидели ожидающие. Многие держали в руках и под мышками папки, завязанные черными тесемками.
– Вы к кому? – спросила Айвангу девушка, восседавшая перед огромной пишущей машинкой.
– К председателю, – ответил Айвангу и пристроился в углу, прислонившись спиной к стене.
В приемной напряженно и чинно помалкивали, как будто за дверью, обитой черным дерматином, лежал покойник. Айвангу вздрогнул, когда застучала огромная пишущая машинка. Невольно подумалось, что именно так стреляет пулемет.
Время от времени кто-то входил в кабинет председателя, кто-то выходил. Так же тихо и незаметно восполнялось освободившееся место в приемной.
– Ваша очередь! – девушка ткнула пальцем с красным ногтем в сторону Айвангу.
Айвангу смутил красный, как будто только что окунутый в кровь, ноготь. Вырос ли он сам по себе или девушка его раскрасила?
– Ваша очередь! – с ноткой нетерпения повторила секретарша.
Айвангу заковылял к двери. За большим письменным столом, к которому буквой «Т» был приставлен еще длинный стол, сидел Пряжкин. Айвангу эта обстановка показалась очень знакомой. Он даже вспомнил, где видел ее, – на большой картинке в журнале: там точно так же стояли столы в кабинете Сталина в Кремле.
– Здравствуй, герой! – громко поздоровался Пряжкин. – Какими судьбами?
– Мне нужно поговорить о ногах.
– Тогда ты попал не по адресу, – ответил Пряжкин. – В больницу тебе надо.
– Выслушайте меня, – взмолился Айвангу. – Только вы сможете помочь.
Айвангу начал рассказывать о своей мечте ходить, как все люди. Он видел протез у радиста полярной станции, и тот уверял, что и Айвангу можно сделать такие ноги – нужно только подождать до конца войны.
– Я терпеливо ждал. Отдавал своих песцов в фонд обороны, я тоже воевал, помогал. Я хочу стоять!
Пряжкин, казалось, был растроган. Он в каком-то замешательстве оглядел Айвангу и вышел из комнаты. Через полминуты он вернулся.
– А теперь рассказывай, как дела в вашем колхозе.
– Наши охотники обрадовались было, что окончились военные занятия, но, оказывается, предстоит еще война с Японией.