Доктор помолчал, крепко потер одна о другую плотные, шершавые ладони, сухие от частого мытья.
– Охотником уже тебе не быть, это невозможно, и ты сам это отлично понимаешь, – продолжал доктор. – В старое время ты был бы просто ненужным человеком для своего племени. Но нынче об этом даже разговора не может быть. Тебе нужно учиться, стать по-настоящему грамотным человеком. Тогда ты сможешь работать счетоводом, учителем, продавцом в магазине…
– А может, мне лучше стать сказочником? – спросил Айвангу, перебив рассуждения доктора.
– Можно и сказочником, – серьезно ответил доктор, не уловив иронии в словах Айвангу. – Обо всем надо подумать как следует. Скоро мы тебя выпишем. Можешь остаться здесь, на Культбазе, и поступить на курсы.
– Ладно, подумаю, – пообещал Айвангу.
Он хотел, чтобы доктор побыстрее ушел и не растравлял его разговорами. Разве сам Айвангу не понимает, что теперь он калека? Отрезали только ступни, а что толку-то? Лучше быть безруким, но способным стоять на земле! Но самое тяжелое и обидное – прощай мечта о капитанстве. Теперь все корабли пойдут мимо Айвангу, и самое большее, на что он может рассчитывать, – ездить пассажиром.
Жаркими ночами Айвангу снилась Раулена. Он ее обнимал, ласкал, это было так явственно, что, просыпаясь, он долго чувствовал жар ее дыхания. Но как он подойдет к ней, безногий? Приползет или приковыляет на коленях? И какая женщина согласится лечь с безногим мужчиной?
В лихорадочных размышлениях проходил остаток ночи и наступало весеннее утро, полное солнечного света, птичьего гомона и неутоленной тоски. В палату входила Гальгана. Весна играла лукавой улыбкой в ее глазах, все ее плотное тело было полно женской нежности. Дарит ли она ее кому-нибудь? Или, как Айвангу, мечется в ночи?
Гальгана ставила поднос на табурет возле кровати и стояла рядом, пока Айвангу не начинал есть. Руки у нее были полные, словно перевязанные у кисти, как у грудного младенца.
– Голова у тебя, как у чернобурки высшего сорта, – сказала Гальгана, касаясь пухлыми пальцами головы Айвангу. – Седина.
– Откуда ты знаешь, какая чернобурка высшего сорта?
– Я на Культбазе давно, – охотно ответила Гальгана. – Сначала работала ученицей в пушной фактории. Селение тогда здесь только начинали строить. Игнат Петрович меня учил. Потом ушла от него в больницу.
– Не понравилось?
Гальгана замялась:
– Он хотел на мне жениться.
– Что плохого в том?
– Он мне в отцы годился, зубов во рту совсем мало, да и те желтые, как старый моржовый клык. Глаза гноились, противный был.
– А ты сейчас замужем, Гальгана?
– Нет еще, – ответила Гальгана, – не встретила такого, который бы мне на всю жизнь понравился.
– Неужели? – притворно удивился Айвангу. – Сколько народу на Культбазе! Пожалуй, нет такого большого селения на нашем побережье.
– Э! – махнула рукой Гальгана и переменила разговор: – Ешь, ешь. А то мне нужно еще роженицу кормить. Привезли из Янраная. Совсем молоденькая девочка, а будет с сыном.
– Почему обязательно с сыном?
– Все, кому я завидую, рожают сыновей, – с тоской в голосе ответила Гальгана и принялась собирать посуду.
Больше разговаривать в палате было не с кем, поэтому доктор Моховцев разрешил Айвангу выезжать в коляске в больничный двор. Коляска была черная, с большими колесами. Для того чтобы съехать с крыльца на землю, завхоз смастерил из досок широкий трап.
Айвангу огибал длинное больничное здание и выкатывался на солнечную сторону, где снег уже сошел и зеленела трава. За речкой синел залив Святого Лаврентия, а вдали торчал Нунямский мыс, где жили родичи – чукчи.
С удивлением узнал Айвангу, что в таком огромном доме больных было всего несколько человек. Неохотно шли чукчи в больницу.
Ночью Айвангу опять не спал. В окно сквозь щели между рамой и байковым одеялом пробивался свет летней ночи.
Медленно приоткрылась дверь, и Айвангу увидел Гальгану в белом халате.
– Ты что здесь делаешь ночью? – удивился Айвангу.
– Дежурю, – ответила Гальгана. – Вместо Клавдии Павловны.
Гальгана подошла и села на стул, рядом с кроватью.
– Спать надо, – ласково сказала она.
– Не спится, – Айвангу вздохнул.
Гальгана погладила его по голове.
– Спи, черно-бурый. Скоро за тобой придет вельбот, и ты уедешь в родной Тэпкэн. Спи. Время быстрей пройдет во сне, завтра проснешься, на день будешь ближе к дому.
Айвангу повернулся к ней и взял ее за руку.
– Как ребенка баюкаешь.
…Он опомнился только тогда, когда Гальгана притворила за собой дверь. Значит, он еще может быть настоящим мужчиной!.. Гальгана, Гальгана, спасибо, что ты вернула веру в силы, спасибо за ласку… Нет, не будет он счетоводом, учителем, продавцом. Айвангу останется охотником!
Давно, в очень далеком детстве, слышал он от матери легенду об охотнике-эскимосе, который, так же как и Айвангу, был безногим. Но он был сильным человеком. Эскимос охотник приделал к своим ногам полозья – заостренные моржовые клыки – и мчался на них по льду, перепрыгивая через высокие торосы. У него была собачья упряжка из маленьких волчат, быстроногих и злых.
Конечно, стать человеком из легенды заманчиво. Только Айвангу знает, что такое торосы в открытом море. Никакие полозья не помогут. На обыкновенных ногах не пройти иной раз через ледяную гряду, а тут без ступней. А если все же попробовать? Терпения у него хватит, силы можно накопить. Зато никто никогда не посмотрит на него с жалостью и не посетует, что безногий человек живет за счет других и не может сам добыть себе пищу. А там, кто знает, может, удастся и на ноги стать с помощью искусственных ног – протезов, о которых упоминал доктор Моховцев. На одну ногу, говорил, не трудно сделать протез, а вот на две…
Целый день Айвангу был в восторженном состоянии. Доктор Моховцев удивился и спросил:
– Рад, что скоро едешь домой?
– Радуюсь весне, – уклончиво ответил Айвангу.
Из бухты Провидения на Культбазу пришла первая шхуна. Вся больница сбежалась на берег встречать прибывших. Айвангу выкатился на крыльцо, съехал на землю и хотел направить к морю свою колесную нарту, но по сырой, уже заросшей свежей травой земле она еле двигалась даже под сильными руками охотника. Айвангу остановился у мостика: отсюда виднелись только мачты шхуны, торчащие над галечной грядой правее угольной кучи, и трепещущий на весеннем ветру голубой морской флаг.