— Ну вот, слава богу, обошлось, — облегченно вздохнул Одоевский, — впредь, Виссарион Григорьевич, покорно прошу щадить себя и не доводить до такого состояния по милости Айвазовского… Кстати, вот он сам явился собственной персоной…
Одоевский сделал жест в сторону художника, застывшего у двери. Но еще больше Айвазовского был смущен сам Виссарион Григорьевич Белинский.
Одоевский обратился к Айвазовскому:
— Должен огорчить вас, Иван Константинович: Виссарион Григорьевич только что скорбел о том, что ваши прелестные виды Италии, полные такой счастливой безмятежности, усыпляют чувство общественного долга у художника и у зрителей, лишают искусство его самой живой силы, то есть мысли… А остальное вы сами слышали.
Айвазовский был взволнован этой встречей. В Риме вместе с Гоголем они не единожды перечитывали «Литературные мечтания». И вот теперь он неожиданно встретился с Белинским, о котором всюду так много говорят — кто с любовью и уважением, а кто со злобой и ненавистью. И вдобавок встретился, когда Белинский так резко осудил его творчество. А он-то думал, что его картины приносят людям радость, несчастных заставляют забывать про свое горе, а богатых и властных смягчают…
Айвазовский, робея, как когда-то в студенческие годы, подошел к дивану, на котором лежал Белинский.
Виссарион Григорьевич был поражен: он ожидал встретить самоуверенного модного художника, а перед ним был скромный молодой человек, моложе тридцати лет, с очень симпатичным, умным лицом, украшенным черными бакенбардами. Заметив, что Белинский не узнает его, Айвазовский напомнил ему об их давнем знакомстве. Но в этот вечер Белинскому и Айвазовскому не удалось поговорить так, как им хотелось бы. Скоро начали съезжаться гости, и Белинский незаметно ушел.
Айвазовский искал новых встреч с Белинским. Несколько раз он видел его у Одоевского, но, увы, всегда окруженного людьми.
…Айвазовский писал новую картину. Когда работа была завершена, он через Одоевского условился о встрече с Белинским. В назначенный день художник отправился к Виссариону Григорьевичу. Под мышкой он нес бережно завернутую картину. Слегка морозило, на цилиндры и меховые воротники прохожих падали снежинки. И от этой тихой погоды, от предстоящей встречи на душе у Айвазовского было светло, но где-то в глубине души таилась тревога, хотя и тревога эта была какая-то радостная.
Квартира Белинского была обставлена очень скромно, но содержалась в безукоризненной чистоте. В гостиной и в кабинете было много цветов и книг. Книжные полки тянулись вдоль стен и доходили до потолка. Белинский отказывал себе в самом необходимом, но на последние деньги приобретал книги и комнатные растения. Белинский принял Айвазовского в кабинете. Он был в старом байковом сюртуке. Ему нездоровилось. Черты лица заострились, а впалые щеки окрашивал чахоточный румянец. Айвазовскому стало неловко. Он было решил уйти, попросив разрешения зайти в другой раз. Но Белинский забрал принесенную картину и усадил художника в старое кожаное кресло, а сам прилег на диван.
Они разговорились как давние знакомые, с каждой минутой открывая друг в друге новые привлекательные черты. Айвазовский делился впечатлениями о чужих краях, рассказывал о Гоголе, об Иванове. Белинский подробно расспрашивал о картине Иванова. До него уже доходили известия, что художник без конца переделывает «Явление Христа народу», добиваясь совершенства.
Айвазовский обрадовался, что разговор перешел к живописи. Он подошел к своей картине и начал молча распаковывать ее.
Белинский насторожился. Он любил живопись, особенно пейзажную, но требовал от художников, чтобы картины будили мысли, а не погружали ум и сердце в одно только бездумное созерцание чарующей природы. Белинский видел в Петербурге несколько итальянских видов Айвазовского. Его привела в восторг живопись художника — свет солнца и луны, заливающий его картины, прозрачная радужная глубина моря, чистые, сверкающие краски. Айвазовский показался ему волшебником, способным своей кистью создать целый мир идеального искусства. Но вместе с тем рождалась опасность ухода художника от действительной жизни.
Когда Айвазовский наконец установил свою картину, Белинский встрепенулся.
Художник изобразил группу людей, спасающихся после кораблекрушения. И хотя морская стихия еще не успокоилась, но в мужественных позах людей дышала такая воля к жизни, что в их победе можно было не сомневаться.
— Ну, вот за это спасибо! — воскликнул Белинский, крепко пожимая руку Айвазовскому. — Я вижу, что для вас жизнь не только веселое пиршество, не праздничное ликование, но поприще борьбы, лишений и страданий!
Айвазовский слушал его с трепетом. Все эти дни, когда он, уединившись в мастерской, трудился над холстом, перед ним неотступно стоял образ Белинского. Он шел сегодня к Виссариону Григорьевичу, как идут на серьезный и очень важный экзамен.
Белинский поднялся с дивана и начал было ходить по комнате и вдруг опять закашлялся. К счастью, приступ длился недолго.
Айвазовский хотел было тут же проститься, но Виссарион Григорьевич опять усадил его и, глядя художнику в глаза, заговорил мягко и тихо:
— Уезжайте отсюда, Иван Константинович. Погубит вас Санкт-Петербург. Не для таких, как вы, этот город. На днях у Одоевского говорили, что царь намерен заказать вам множество картин. Вы погубите свой счастливый дар на этих заказах. Не дадут вам писать такие картины, какую вы нынче принесли. Подобные творения надобно создавать на воле. Уезжайте к своему Черному морю и трудитесь там для будущего. Будущее России прекрасно, и наши внуки и правнуки, которые будут свободны и счастливы, не забудут вас…
…Мороз крепчал, но Айвазовскому было жарко. Он расстегнул шубу. Мысли беспорядочно теснились в его голове. В ушах еще звучали последние слова Белинского. Решиться на бегство из Петербурга, поселиться в Феодосии, рядом с любимым морем… Как это было заманчиво и как трудно! Отказаться от жизни в столице как раз тогда, когда к нему пришла слава, появились деньги, а в будущем ожидает еще больший почет! Да, но искусство… Прав Белинский: он сам примечает, как много времени отнимают у него светские обязанности. А счастье ему приносит только труд. Вот все эти дни, когда он писал картину и нигде не бывал, к нему вернулось давно не испытанное счастливое удовлетворение. А разве Пушкин не мечтал вырваться из Петербурга и жить в деревне? Ему об этом рассказывал Одоевский. Да, Белинский прав… А Глинка?.. Тот же Одоевский поведал, что Михаил Иванович от тоски уехал странствовать по чужим краям — не мог забыть, как издевалась столичная знать над его новой оперой «Руслан и Людмила». А все потому, что к народной музыке обратился. Для аристократии это — что запах дегтя…
Да, прав Белинский: тяжело творить в Санкт-Петербурге. Того и гляди из славного художника превратишься в опального. Разве он сам этого не испытал в юности по навету Таннера? Тысячу раз прав Белинский… Уехать, уехать отсюда!..
Родные пенаты
Намерению художника обосноваться в родном городе помешала высочайшая воля.
Великий князь Константин, которому уже исполнилось семнадцать лет, собрался весной 1845 года в плавание к берегам Турции, Малой Азии и островам Греческого архипелага. В число лиц, сопровождающих великого князя, был включен Айвазовский. Таково было желание императора. Пришлось повиноваться… Радовало только то, что начальником экспедиции был Федор Петрович Литке.
Как мало напоминало Айвазовскому это путешествие его недавние счастливые странствия по Европе.
И хотя он увидел много новых дивных мест, которые потом запечатлел на картинах — «Вид Константинополя», «Вид Принцевых островов с высоты птичьего полета на Мраморное море», «Заход солнца над Троей», «Остров Родос», «Милос при утреннем солнце», — душа его была омрачена: земля Эллады была в развалинах.
Особенно тяжелое впечатление произвел остров Хиос. Некогда воспетый поэтами, Хиос с его вином, которым упивались боги, являл сплошные руины. Здесь до восстания были красивые дома, многие из мрамора и порфира, с колоннами и портиками, окруженные садами. А теперь участники экспедиции ехали как бы через кладбище. Разрушения избегли только деревни, расположенные высоко в горах.