— Айя? — родной голос совсем близко, мягкий, вибрирующий, успокаивающий.
— Я…я…убила человека, — детский страх подкрадывается незаметно, холодными пальцами сжимает сердце, кровавыми картинками застилает глаза. Я мотаю головой, отгоняя жуткие видения, и зажмуриваюсь до белых кругов. Холод сводит пальцы, покрывает изморозью кожу, все внутри заиндевеет от трех слов, намертво врезавшихся в мою жизнь ночными кошмарами. — Я… — сглатываю колючий комок, мешающий говорить, — я…плохо помню. Я хотела спасти девочку…маленькую девочку…она лежала там такая беззащитная, ей некому было помочь. И мама… — слезы предательски скатываются по щекам, я раскачиваюсь взад-вперед, точно неваляшка, — мама все не приходила…а я звала…звала…а потом он…он был такой большой…злой…и я…я просто ударила…и кровь…я помню кровь…много крови на руках… — выставляю перед собой ладошки, перепачканные чем-то темным, липким. Вздрагиваю, принимаясь лихорадочно отирать их о простыню. Еще и еще. Но ничего не выходит. — Они… — вытягиваю их перед собой, поднимаю взгляд на побледневшее мужское лицо, всхлипываю.
И сильные руки сгребают в охапку, прижимают к мужскому телу, пахнущему кофе и корицей, и немного апельсином. Вдыхаю аромат, стекающий по горлу, оседающий на языке, мягкий, ласкающий, превращающий страхи лишь в воспоминания.
— Тише…все прошло…я с тобой…
Голос Лекса успокаивает, дарит ощущение защиты. И я льну к нему, вцепляясь в его плечи, желая спрятаться за ним от всего мира.
— Тебя больше никто не обидит, — убеждает он, усадив меня к себе на колени и баюкая как маленькую.
— Не обидит, — эхом его слов. Криво усмехаюсь. — Разве можно обидеть убийцу?
— Ты — не убийца, — неожиданно зло возражает Лекс, ладонями обхватив мое лицо. — Ты никого не убивала, — настойчиво повторяет он, не позволяя отвернуться, гипнотизируя. — И я тебе докажу.
— Докажешь? — непонимание стучит по темечку, пульсирует в висках. — Как? Я сама видела тело…мертвое тело, Алекс! — срываюсь на крик. — Понимаешь?! И я…я…
Сказать о записи не получается. Голос дрожит, ломается, а вместе с ним ломается что-то внутри.
— Айя, — он не выпускает моего лица, не отводит взгляда, в котором бушует ураган эмоций и среди них — твердая уверенность в своей правоте. — Послушай меня. Сегодня вечером я докажу тебе, что ты никого не убивала. Просто поверь мне, — он прикладывает палец к моим губам, не позволяя возразить. — Сегодня вечером, слышишь?
Киваю. Сегодня вечером. И так хочется верить, но вопрос сам слетает с языка:
— Как? Я…я не понимаю.
— Если я просто скажу — ты не поверишь. Ты должна увидеть сама. Сама, понимаешь?
Качаю головой. Понимаю что? Увидеть что?
— Айя, — Лекс вздыхает, словно ему трудно подбирать слова. А я ничего не понимаю. Он не кричит, не выгоняет меня взашей, не кривится от омерзения, а пытается защитить снова. Только теперь от моих собственных кошмаров. Почему? Почему он так уверен, что моя вина — всего лишь пшик, который он развеет щелчком пальцев? — Айя…
Но теперь я не позволяю ему договорить, потому что вдруг становится страшно, что его слова снова перевернут мой мир вверх тормашками. А мне…мне сейчас не выдержать этого. Не сейчас. Пусть вечером. Пусть обманет — я выдержу, сделаю вид, что он разубедил меня. Потому что невозможно отмотать время назад. Невозможно воскресить мертвеца. Чудес не бывает, даже если в качестве персонального волшебника — этот хмурый и сильный мужчина, ласкающий взглядом. И сейчас мне не нужно большего, только он рядом. И я сама тянусь к нему, прижимаясь губами в робком поцелуе.
— Айя? — похоже, он удивлен.
И улыбка скользит по губам.
— Хватит болтать, — выдыхаю, глотая горечь, осевшую на языке. — Просто помоги мне…помоги забыть…
Больше ему не нужно слов. Он укладывает меня на спину и парой неуловимых движений оставляет без одежды. Он не спешит. Целует медленно, Играется с языком, сплетая с моим и выпуская. Слегка прихватывает губу, прикусывает, а затем зализывает. И снова проникает в рот, углубляя поцелуй. Я обнимаю его за плечи, скольжу пальчиками вдоль позвонков, по ямочкам на пояснице, вдоль кривого шрама на бедре и снова вверх, ловя ртом глухое рычание. Жар плавит тело и мысли. И становится все неважным, только он. Только его руки, ласкающие, сжимающие, дразнящие. Только его губы, играющиеся с острыми вершинами грудей. Только зубы, оставляющие метки. Только он. Мой.