— Она обещала уничтожить улики, — на выдохе, не сомневаясь, не позволяя голосу подвести.
— Улики? — бровь изгибается, а в глазах вспыхивает что-то странное, пугающее. — Какие улики? — он делает шаг ко мне, но вдруг замирает, словно наткнувшись на стену.
— Запись и орудие… — голос все-таки сбивается, но Алекс все понимает. Кивает. А на лице застывает бездушная маска, и только глаза…в глазах нет равнодушия, но Лекс отворачивается, не позволяя видеть его эмоции. Почему? Я порываюсь спросить, но он обрывает меня резким:
— Иди в душ, Айя.
И уходит. А я ничего не понимаю, смотря вслед ушедшему мужу. И обида закипает слезами на глазах, душит. Закусываю губу, чтобы не разреветься, и торопливо иду в душ. Прохладные струи возвращают ясность мысли, но не приносят облегчения или понимания. Что это было? Что за перепады настроения? То он нежный до головокружения, трепетный любовник и заботливый муж, уберегающий, понимающий, то равнодушный, жесткий до обиды. Почему? Что я сказала ему такого, что вмиг переменило его отношение ко мне? Неужели все-таки до него дошла мысль, что его жена — убийца? Неужели понял, какая это мерзость?
Выдохнув, выбираюсь из укрытия. Наспех одеваюсь в новые джинсы и футболку, обнаруженные на краю кровати, заплетаю влажные волосы в косу и замираю на пороге кухни. Леська стоит у окна, поджав губы, расстроенная и озадаченная. Одна. Лекс ушел. Прост взял и ушел, не сказав ни слова. Как же так? Почему? Что случилось? Сердце трепыхается испуганной пташкой, пойманной в силки.
— Леся… — зову тихо. Подруга оборачивается резко, и выражение ее лица меняется со скоростью света, смягчаясь, расцвечиваясь радушной улыбкой. Не сдерживаю горькой усмешки, уже дважды за сегодня наблюдая странные метаморфозы человеческих лиц. — Где Алекс…ей? — запнувшись, спрятав руки в карманы джинс.
— Братец умчался по делам. Срочно позвонили, вот он и помчался. Бизнес, чтоб его. Меня попросил за тобой приглядеть, — она говорит спокойно, не задумываясь, словно заранее заготовила речь, где каждое слово — вранье. И настроение падает ниже плинтуса. Хочется зарыться под одеяло и ничего не делать. Но жалеть себя — последнее дело. И пусть мне обидно и хочется реветь сутки напролет, я постараюсь справится. И шопинг — самое действенное средство. Все-таки все мои вещи остались или у Марины, или у Леськи.
— Мне нужно забрать свои вещи, — говорю, не смотря на подругу. Не могу. Что-то мешает заглянуть в ее зеленые глаза.
— И прикупить что-нибудь новенькое, — хмыкает Леська, словно прочитав мои мысли. — Теперь тебе нужно соответствовать, подруга. Братец человек публичный, частенько светится на обложках глянца, так что…
— Леся, хватит, — перебиваю подругу. — Просто поехали уже, ладно?
Поднимаюсь резко, на мгновение теряю равновесие, но упираюсь ладонью в стену, переводя дыхание.
Леська подставляет плечо, на которое я благодарно опираюсь. Сажусь на стул.
— Вот я балда, Айка, — сокрушается Леська. — Прости меня нерадивую. Как ты себя чувствуешь?
— Штормит, — отвечаю как недавно Лексу. — Но жить буду.
— Алекс знает?
Киваю.
— И что говорит?
С губ слетает нервный смешок.
— Леся, я с ним и суток не провела. Что он может говорить? Когда? Нам, знаешь, как-то не до бесед было.
Леська фыркает весело.
— Конечно, вы же молодожены! Только я не въеду, как вы так сразу с места и жениться? На тебя совсем не похоже. Или я чего-то не знаю?
Я лишь пожимаю плечами, затылком упершись в стену. Не знает она, что Лекс и есть тот самый незнакомец из поезда. Не знает, что я боюсь за него. Боюсь стать его уязвимым местом. Боюсь, что уже им стала.
— Айя? — руки Леськи лежат на моих коленях, сама она сидит на корточках напротив, тревожно заглядывая в мое лицо.
— Все хорошо, Леся. Все хорошо.
— Ну да, — фыркает подруга. — Ты уже и словами братца разговариваешь. Когда только спеться успели?
— Семь недель назад, — отвечаю ровно и прыскаю со смеху, наблюдая, как вытягивается лицо подруги, а ее зеленые глаза становятся похожими на два блюдца.
— То есть ты хочешь сказать… — начинает она, но вдруг замирает взглядом на моем еще плоском животе. Поднимается, задумчиво качая головой. Похоже, ей все ясно и без моих признаний и аргументов. — Что ж, теперь ясно, почему Алекс так внезапно сдался.
— Сдался? — хмурюсь, смутно догадываясь, что имеет в виду подруга. — Нет, Леся, ты не права. Лекс не знает, кто отец ребенка. Я не говорила.
— Думаешь, ему нужны твои слова? — она выгибает бровь таким знакомым братовым движением, что не остается никаких сомнений в их родстве.