Провожу пальцами по стеклу, слушая, как так же тихо санитар уходит, заперев за собой дверь на скрипучий замок. За окном кружит снег, крупными хлопья налипая на стекло, забранное решеткой. И до одури хочется вдохнуть морозный воздух, напиться, напитаться им. На свободу хочется. Да только мамочка теперь не отпустит, пока не получит то, что потеряла, когда…
Обрываю сама себя, закрываю глаза, лбом прижимаясь к решетке. Не думать. Нельзя. Слишком больно до сих пор. А в памяти уже пестрым вихрем взрываются картинки того дня. И не избавиться ведь. С тех пор, как мне перестали колоть лекарства — воспоминания оживают с завидной регулярностью. Словно память отряхивается от летаргического сна, напоминая мне, что жива. Да, память жива. А я?..
…— О, Алинка! — улыбаюсь, обнаружив на пороге своей квартиры хрупкую брюнетку. — Какими судьбами?
— Я к тебе по делу? Мо… — осекается, опустив взгляд на мой живот. Закусывает губу. А я смотрю во все глаза, не понимая, что привело Алину Барцеву ко мне в дом. В последнее время мы редко общались: нас познакомил Павел пару лет назад, она была из его мира. А его мир раскололся и осыпался крошкой, когда я застукала его в постели с другой. Наш с ним мир. И вот на пороге мнется Алинка, кусая губы и прижимая к груди капроновую папку. По делу? Любопытно.
— Проходи, о чем речь. Даже без дела проходи, — отступаю в сторону, приглашая ее внутрь.
Алинка входит нерешительно, словно опасается встретиться с толпой монстров. Разувается и вздрагивает, когда я закрываю дверь на замок.
— Проходи-проходи, не стесняйся, — подталкиваю ее в спину. Она дергает плечом, но решительно делает шаг. Еще один и еще. Пока мы не оказываемся на кухне.
— Чай? Кофе? — предлагаю, не скрывая улыбки. По какому бы делу она ни пришла — я ей рада. Она единственная, кто пришла ко мне за последние недели моего затворничества. Да, я сама настояла прилететь вместе с Лешкой, и нисколько не жалею, но в четырех стенах можно сойти с ума от ожидания. И от страха. За него. Вздыхаю, переведя взгляд на застывшую в дверях Алину.
— Алина, что случилось?
— Я слышала — ты замуж вышла, — заговаривает Барцева и голос ее хрипнет, словно сорванный от долгого крика.
— Да, — улыбка становится шире при мысли о муже, который сейчас оперирует маленького мальчика. И я верю, что у него все получится — и мальчик будет жить. Иначе просто и быть не могло. — И я очень счастлива, — и невольно обнимаю свой живот, где толкается мой…наш с Лешкой хулиган.
— Да… Теперь я вижу. Сияешь вся. А твоя мама…
Перестаю дышать. Моя мама…Ее прислала Марина? Зачем? И краски схлынули с лица, а по телу расползлась противная дрожь.
— Ты… Тебя… — в голове сплошной сумбур, ни одной толковой мысли. Как такое возможно, чтобы одно упоминание этой женщины вводило меня в такой…ступор?
— Айя! Что с тобой? — Алина вмиг оказалась рядом, протягивая мне стакан воды. Я не видела, когда она успела его набрать. К черту. Дрожащими пальцами перехватила стакан, сделала жадный глоток. — Ты в порядке? Побледнела вся…
— Все хорошо, — сделала жалкую попытку улыбнуться. На что Алинка лишь фыркнула.
— Ага, я вижу. Знаешь, я наверное пойду. Глупая это была затея.
И даже сделала попытку уйти, но я остановила.
Сейчас я понимаю, что лучше бы она ушла тогда. Лучше я бы ее не останавливала. Тогда я никогда не узнала бы то, что узнала. Тогда…меня сейчас бы здесь не было, наверное. Не знаю. Я уже ничего не знаю, кроме того, что в тот день я потеряла все. Именно в тот день, когда увидела те проклятые документы. В ту минуту, когда вникла в смысл слов и фотографий, что принесла Алина. В тот самый момент, когда схлестнулась с переполненным отчаянием черным взглядом мужа. В то мгновение, когда увидела его…сгорающего заживо. В тот проклятый день, сейчас кажущийся сплошным сюром. Страшным, жестоким и таким нереальным. Укравшим у меня целую жизнь.
— Твоя мама просто подсказала адрес, когда я искала тебя, — отвечая на мой все-таки высказанный вопрос, пожала плечами Алина.
Киваю, ощущая, как страх отпускает.
— Искала, — эхом откликаюсь и все-таки сажусь за стол, поглаживая живот. — Зачем?
— Вот, — после короткой паузы, она придвинула ко мне папку.
— Что здесь? — пальцы почему-то словно одеревенели. А внутренний голос завопил об опасности. Не открывай! Не смотри! Все внутри противилось, даже малыш разбуянился не на шутку, причиняя нестерпимую боль. Тяжело выдыхаю.