— Айя…
Его пальцы касаются моей щеки.
— Не надо… — слишком резко, но Павел не отнимает руки. Смотрит внимательно.
— Противно? — надо же, какой проницательный. Только признаться — дать ему лишний козырь. А этого я не могу себе позволить.
Я просто смотрю в его хмурое лицо, отмечая, как сильно он изменился за эти полгода: возмужал, стал спокойнее, а в голубых глазах, некогда сияющих и живых, застыло безмолвие. С тех пор, как я со злой мачехой заключила сделку, Павел стал приходить ко мне каждый день. И каждый раз приносил розу. По одной каждый день. Спустя месяц я возненавидела эти цветы и этого мужчину. А он упорно приходил и я ловила себя на мысли, что не могу отыскать в памяти хоть одну причину, по которой меня угораздило вляпаться с ним в отношения. Не могу вспомнить ничего, что меня порадовало бы или огорчило. Ничего. Как будто и не было многолетней дружбы, переросшей в романтические отношения. Не было навязчивого желания выйти за него замуж и построить с ним настоящую, крепкую и дружную семью. Только белый лист и ненависть за то, что он делал сейчас. Даже злую мачеху я не ненавидела так, как Павла, в начале марта ставшего моим мужем. У нас была грандиозная свадьба, я настояла. Белое платье, фата, букет невесты, дорогой ресторан и куча прессы. Уже на следующее утро новость о скоропалительной свадьбе вдовы Тумановой взорвала весь Интернет, а свадебные снимки разукрасили обложки модных глянцев. Марина рвала и метала, а я ждала. Чего — сама не знала. Но ждала. Дождалась ли?
В раздумьях я позволяю Павлу довести себя до длинного, выструганного из темного дерева, стола, и усадить на чертовски неудобный стул.
— Ну здравствуй, Айя, — тихий голос Леси отвлекает от самокопания. Фокусирую взгляд на старой подруге. На ней строгий костюм, акцентирующий внимание на официальности данной встречи, под пиджаком — бирюзовая блузка. Невольно усмехаюсь, оценивая свой, совсем не официальный наряд в виде шерстяного темно-зеленого платья с длинными рукавами и высоким воротом. Леся прожигает меня зеленым взглядом, ждет моих слов. А я отмечаю, что она похудела, черты ее красивого лица заострились, а в рыжие словно потускневшие от горя волосы вплетена черная лента. До сих пор носит траур по брату?
Почему-то эта лента кажется насмешкой лично мне, и острое желание выдрать ее из волос жжет пальцы. Но я сдерживаюсь, пряча сжатые в кулаки руки под стол. Только от напряженной Леськи не ускользает этот жест и в ее зеленых глазах вспыхивает злость, помешанная на боли. Адова смесь. Но сейчас мне все равно. Равно как и чувства всех здесь присутствующих. А кроме нас с Леськой за столом сидит профессор Корзин, Игнат Крушинин с очень похожей на него молодой брюнеткой и белобрысым подростком, скучающе уставившимся в окно за моей спиной. И, конечно же, моя злая мачеха, которая, как ни странно, была официально приглашена на встречу нотариусом. Еще одна шутка моего мужа? По-моему, это как раз в его духе: собрать всех в одном месте и самому явиться с того света.
— Это сестра Игната, Ольга, — шепчет на ухо Павел, — и ее сын Данил. Странно, что они здесь делают?
Я лишь пожимаю плечом, перевожу взгляд на внезапно распахнувшуюся дверь и забываю, как дышать.
Первым в кабинет входит Тимур. Я помню его: его цепкий взгляд, холодную, почти циничную усмешку и горячую ладонь, вкладывающую в мою странный талисман. Тимур, с которым меня так и не успел познакомить Лешка. Сама познакомилась. И его осуждение помню, желание что-то объяснить мне, как и перекинуть через плечо, связать и закинуть в машину. Я все помню. Как и то, что могла тогда сбежать вместе с ним. И я точно знаю — он бы защитил ото всех, даже от злой мачехи. Но я не могла, потому что у меня была цель. Цель, которая так и оказалась иллюзией, лопнувшей, как мыльный пузырь. Потому что следом за Тимуром входит еще один мужчина: высокий, наголо бритый с обезображенной шрамом половиной лица. Совершенно не тот мужчина, которого я ждала. Не тот. И разочарование скользит по венам полынной горечью. Мужчина же окидывает пронзительным синим взглядом всех присутствующих, на один удар сердца задерживается на мне. И за это короткое мгновение я точно переживаю клиническую смерть, как минимум, потому что в его равнодушном взгляде вспыхивает ярость, чистая, выкристаллизованная, и так же быстро исчезает, когда он отводит глаза. И что это значит? Выдыхаю, ощущая, как мои пальцы сжимает Павел. Он тоже смотрит на тех, кого мы все ждем уже сорок минут.
Незнакомец обходит стол, и я замечаю в его руках трость, а в походке — напряжение. А когда он садится напротив меня, я ловлю себя на мысли, что этот мужчина тоже проигнорировал дресс-код, потому что на нем — светлые джинсы и кожанка поверх темной водолазки.