— Ну что ж, — прокашливается обозначивший себя нотариус, мужчина средних лет с небольшими залысинами и твердым взглядом. Слишком твердым и уверенным, чтобы сейчас бояться сказать лишнее слово, а дрожь в его голосе хорошо различима. — Раз уж все собрались, приступим.
Нотариус оглашает завещание. Сегодня ровно полгода со дня гибели Алексея Туманова. Сегодня день «икс», когда моя злая мачеха станет богаче на пару десятков миллионов. Если, конечно же, мой муж успел включить мое имя в свое завещание, в чем я очень сильно сомневаюсь, потому что он не собирался умирать. Это я знаю точно. Но нотариус легко разубеждает меня, назвав мое имя.
Я вздрагиваю и перевожу взгляд на смолкшего нотариуса. Я удивлена и растеряна. Когда…когда он успел? Когда…и только спустя несколько долгих и мучительных мгновений вдруг соображаю, что в завещании прописано не имя Айи Тумановой, коей я стала после замужества. Нотариус называет меня по фамилии отца — Корсак. И боль совершает немыслимый кульбит внутри меня, выплясывает по внутренним органам, заставляя морщиться.
— Что-то не так, Айя Дмитриевна? — живо интересуется нотариус, готовый сию секунду спасать меня.
— Скажите… — голос подводит, и я откашливаюсь, но колючка так и сидит в глотке, дерет. — Скажите, когда было составлено это завещание?
— Простите, но я не…
— Скажите, — перебиваю излишне резко.
— Айя, в чем дело? — злая мачеха. Ну куда же без нее. Но я отмахиваюсь от ее раздражения. Вот плевать, честное слово.
— Виталий Денисович, — низкий голос незнакомца — незнакомца? — усмиряет расплясавшуюся боль. Я нервно сглатываю, со всей силы сжав кулаки под столом. Этого не может быть. Или может?
Нотариус кивает, соглашаясь с невысказанным приказом — а это точно был именно приказ! — мужчины напротив.
— Данное завещание было составлено девятнадцатого июня шесть лет назад.
— Не может быть, — качаю головой. — Этого просто не может быть!
В тот день…девятнадцатого июня шесть лет назад погиб мой отец. В тот день я осталась один на один со злой мачехой. В тот день я знать не знала никакого Алекса Туманова. И уж точно не могла никак попасть в его завещание! Но попала же. Как? И…зачем?
— Откупился, значит, — в голосе мачехи просто звенит цинизм.
Откупился? От чего? Я ведь могла никогда не узнать об этом завещании. Или же Лешка собирался умирать еще тогда? Почему? Разве он не был одним из них? Разве не он виноват в смерти папы?
— Я ничего не понимаю, — выходит жалко, а взгляд цепляется за напряженное лицо незнакомца. Голубые глаза прищурены, губы сжаты и стиснуты зубы так крепко, что, кажется, будто я слышу их скрежет друг о друга.
— Димка был нашим другом, — вмешивается Тимур, — и перед смертью…
— Виталий Денисович, — тихо перебивает Крутова незнакомец, — продолжайте.
— Да-да, конечно, — он шуршит листами и дочитывает фразу до конца, — значит, все свое движимое и недвижимое имущество, в том числе все имеющиеся банковские счета, завещаю в равных долях Айе Дмитриевне Корсак и Леониду Викторовичу Костромину…
— Что-о-о?! — мачеха вскакивает как ужаленная. Стул с грохотом падает на пол. Среди присутствующих прокатывается изумление. А я сжимаю в кулак армейские жетоны, что вдруг обжигают кожу. И сердце застревает где-то в горле, разрывая бешеной пульсацией сонную артерию.
— Это еще кто такой? — хмурится Павел.
— Тимур, что происходит? — это уже Леся.
А я неотрывно смотрю на мужчину напротив. На самого близкого, самого родного мужчину, который когда-то поклялся защищать меня от всего мира. Который не сдержал свое слово. Или сдержал?
— Вы что несете? — голос мачехи бьет по нервам, натягивает их до предела. — Леонид Костромин умер…
— Нет, Марина, — перебивает ее мой визави, с явной неохотой отрывая от меня свой пронзительный взгляд, — я жив-здоров, как видишь.
Если бы ее ударили на глазах у всех, оскорбили, унизили, вылив на голову ведро с помоями, даже тогда она бы не выглядела настолько жалкой, как в эту минуту, обратив свое внимание на обретшего имя незнакомца.
И все смолкает в одночасье. Не слышно ничьего дыхания. Кажется, даже часы над стеклянными дверями и те остановились. Тишина. Давящая на плечи…душу. Выворачивающая, сводящая с ума. Звенящая. Да, теперь я понимаю, как это. Кажется, словно между этими двоими натянулись до предела невидимые нити. Они держат их крепко-крепко. Намертво связывают этого мужчину и эту женщину. И с каждым ударом сердца, с каждой утекающей секундой от их звона что-то рвется внутри меня, хлестко, рассекая меня надвое противной дрожью и острой болью. И я вдруг ясно осознаю, что кем бы ни был этот мужчина в прошлом для меня, кем бы он ни был сейчас, он — не мой.