Алекс посмотрел на мрачного друга.
— Что еще? — нахмурился, ощущая, как опасность колет затылок. Поганое чувство, будто на тебя смотрят сквозь прицел. Ругнулся тихо.
— Я нашел исполнителя.
Алекс замер, не веря услышанному. Полгода. Долгих и невыносимых полгода Сварог искал его убийцу. Пока Алекс восстанавливался после ожогов, спаливших его до самых костей, и заново учился ходить, Сварог искал. И вот…Сказать, что новость его огорошила — ничего не сказать. Удар под дых, не меньше. И Алекс смотрел в напряженное лицо друга и просто старался дышать. Потому что если Тимур нашел исполнителя, значит и заказчика уже знает.
— И заказчика? — все-таки спросил Алекс. Друг кивнул. — И ты его не тронул, да, Тимур? Не тронул, потому что мы договаривались: этот ублюдок — мой.
Снова кивок.
— Ну? Кто он, Сварог? Не тяни, твою мать! — рявкнул, надвинувшись на Тимура.
Тот снял шляпу и швырнул за спину. Взъерошил и без того короткие волосы. И криво усмехнулся, выдохнув:
— Павел, муж твоей Айи.
27
Конец апреля.
Марина не верила. Она смотрела на мужчину напротив, старательно выискивая знакомые черты. И не находила. Ничего. Совершенно чужой человек. Незнакомец, который почему-то носит имя ее первого мужчины. Разве так бывает?
— Ты же умер, — выдохнула, ощущая, как внутри что-то звенит надрывно, на последнем издыхании. — Ты…
Она осеклась, не в силах произнести хоть слово, потому что эти глаза…его глаза смотрели с насмешкой и сожалением. О чем? О чем он жалеет? Кого? Ее? Она тряхнула головой. Нет, ей не нужна его жалость. Все, что угодно, только не его жалость. Пусть даже ненависть. Хотя это она должна его ненавидеть за то, что растоптал ее, втоптал в грязь своей изменой. Но пусть…Пусть он ненавидит. Она тоже заслужила его ненависть за то, что случилось. Даже если он не знает. Она все равно виновата, что не уберегла. Не спасла. Не позвала его на помощь. Тогда ей казалось, что он смог бы сделать невозможное. Он бы спас их дочь. Но отец все решил за нее. И вместо своей дочери она получила маленькую Айю, которую возненавидела всей душой в то же дождливое утро.
… — Папа…папочка, пожалуйста…Ты же можешь…Ты же все можешь… — шептала лихорадочно, цепляясь за его руку, не видя ничего сквозь не прекращающиеся слезы.
— Марина, ты же врач, — холодно и равнодушно, с брезгливостью глядя на нее. — Ты же прекрасно понимаешь, что такие дети не выживают. Она все равно останется инвалидом. А в нашей семье нет места ублюдкам.
Он так и сказал, выплюнул даже. И посмотрел иначе, с жалостью. Только от этого взгляда хотелось спрятаться, раствориться, словно и не было никогда.
— У нее просто нет шансов, пойми и прими, — и по голове погладил, словно это могло что-то изменить.
Она не хотела принимать и понимать. Потому что у ее дочери был шанс — она это как врач знала. Был, черт бы побрал отцовские заверения в обратном! Был, если бы он поборолся за ее дочь. За свою внучку. Если бы не был так зациклен на чистоте крови и прочей ереси. Но он не стал. Просто развернулся и ушел.
А она стояла и смотрела, как умирает ее маленькая девочка, оставленная без помощи людей в белых халатах. Кричала. Била кулаками по окну реанимации. Требовала вызвать Костромина и даже порывалась позвонить ему, но телефон отобрали. Выла, скрючившись на холодном полу. И никто не останавливал ее. Никто не пытался успокоить. Пока она не потеряла сознание от открывшегося кровотечения. Последнее, что Марина помнила — собственный голос, шепчущий имя дочери.
Сколько она пробыла в беспамятстве — не помнила. Только голос, что-то нашептывающий, успокаивающий, уверяющий, что все будет хорошо, что она сама все поймет потом, когда вырастет.
А когда пришла в себя — обнаружила в своей палате осунувшегося Димку с младенцем на руках.
Никто так и не узнал, что случилось в тот день. Марина даже не интересовалась, был ли Димка в курсе. Он тогда потерянный был — любимую жену потерял. На дочку вообще смотреть не мог первое время, сбегал. Неделями пропадал в своей студии. А Марина кормила, мыла, выгуливала чужую дочь, ненавидя ее все сильнее с каждым днем. Айя невероятно походила на свою мать. И чем старше становилась, тем разительнее было сходство. Это сводило с ума. Как и сумасшедшая любовь Димки к своей покойной жене. Облегчение наступало лишь, когда Димка уматывал в очередную командировку, а Айю забирал отец для своих чертовых опытов. Каждый раз, оставляя ребенка в клинике, Марина отчаянно хотела только одного — чтобы та умерла. Чтобы в одно прекрасное утро что-то пошло не так и Айи бы просто не стало. Она ложилась спать с этой мыслью, с ней же вставала. Но ничего не происходило. Айя росла здоровым ребенком, который ни разу в жизни не болел даже самой обычной простудой. Ко всему прочему еще и несносным ребенком, не признающим авторитета матери, ее, Марины, авторитета. Пока не появился шанс приструнить строптивую девчонку…