Как оказалось потом, у них у каждого уже были любовники, так что им было совершенно не до взрослой и практически самостоятельной дочери.
Зато Лина вместо того, чтобы праздновать Новый год, как все нормальные дети и студенты, обивала пороги собеса, деканата и коменданта общежития. В конце концов, в январе ее временное жилье в общаге стало постоянным. Ради нее даже сделали исключение – заселение заканчивалось уже в ноябре, но ради ее положения и ради ее успеваемости ей пошли навстречу. Ее поселили на девятом этаже в самой угловой комнате.
Все это время Зося была где-то рядом, но в то же время дальше, чем хотелось бы. Лина, пребывая в какой-то меланхоличной прострации, уже не видела вокруг себя ничего, кроме учебы. Сама же Зося, переживая за подругу, но слишком внешне незаметно, просто была рядом и в большинстве случаев молчала, считая, что слова были бы глупостью. В итоге, как посчитала Лина, их дружеские отношения несколько поостыли, а Зося со своим истинно флегматичным характером только согласилась с этим, посчитав, что так будет лучше для подруги.
***
Снова лето. Отлично сданная сессия влияла только на стипендию, которая нужна была Лине для того, чтобы прокормиться. 28 июня Романова приехала в свой деревенский дом и, по привычке застав его пустым, уже не обратила на это никакого внимания. Заросший участок, где раньше был огородик, сейчас производил богатый урожай полыни, щирицы, спорыша и амброзии. Вот, где можно было отдохнуть от умственных трудов!
Романова за эти полгода почти оправилась ото всего, что ей пришлось пережить. Осталась только странная смиренность с жизнью, будто ее смысл был потерян, но инерция, заданная годами счастливой жизни, была настолько велика, что не дала ей просто упасть в бездну отчаяния и разочарования в жизни.
Ей несколько претило жить в этой деревне, которая напоминала о многом, плохом и хорошем, приятном и неприятном. Но она все же жила. Просыпалась ночами от собственного плача, но жила. И делала вид, что радовалась жизни – так, по крайней мере, казалось соседям. Кстати, о них. Соседи с правой стороны, что в прошлом году уезжали на море, живут дружной семьей из четверых человек: папа, мама, дочь-шестиклассница и трехлетний избалованный сын. Мать, Людмила Андреевна Гусева, работает в школе секретарем. Работенка не пыльная и не прибыльная, поэтому на полставки трудится учителем информатики в старших классах – она еще Лину учила. Отец, Алексей Гусев, работает в почти развалившемся колхозе летом, а зимой чинит крыши в городках. Дочка, Елена, избалованная родителями непослушная лентяйка, учится из рук вон плохо, зато смазливая и уже имеет парня. Мелкий Данила все время купается в воде, чем задолбал всех: и родителей, и сестру, которая орет на него круче, чем местная шпана. Лина только молча наблюдает за плескающимся пацаненком в ведре, поставленном для водяного насоса.
По крайней мере, было не так скучно.
Скучать не давала и соседка с левой стороны, Верка, которая, правда, плохо себя чувствовала в последнее время из-за операции, но все еще продолжала терроризировать обоих сыновей: старшего Сергея, который в этом году шел в девятый класс с надеждой избавиться от надоедливой матери, и младшего Никиту, который был травмирован при рождении и от этого был гиперактивным.
Так и жила Лина целую неделю, слушая маты с левой стороны и визгливый крик с правой. Зато двор был очищен от травы.
*** Что может быть хуже кошмара, который снится каждую ночь? Только мечта о самом сокровенном и мысль о том, что она больше никогда не исполнится. Какое же страшное это слово «никогда»…
«Жаль, что я ни разу не сфотографировала их, - с грустью думала Лина, прогуливаясь нежарким вечером пятого июля по той дороге, что вела к тополям. – Сейчас бы сидела и смотрела на них. – Затем, поглядев по сторонам и полюбовавшись на растущий подсолнечник, хмыкнула: - Хотя нет, в моем нынешнем состоянии так гораздо лучше, иначе бы опять принялась лить слезы и просить их вернуться».
На деревьях были зеленые жердёлы и абрикосы. Негромко шумели листьями вязы и клены. Деревенская идиллия – что может быть лучше!