Спустя пять минут, когда задумавшийся Сасори сомкнул пальцы за спиной сестры, Романова наконец-то успокоилась. Усевшись нормально, положив голову на плечо Акасуне, она негромко призналась:
- Денег почти не осталось. А без денег не будет еды… - Акацуки не из тех, кто умрет от голода. - А, да. Мне остается только что-нибудь продать, - с каким-то тоскливым оптимизмом сказала девушка. – Что-нибудь ненужное. Себя, например.
Сасори захотелось ударить ее, чтобы выбить из башки дурь.
- Ну и что ты такое городишь? - Я пытаюсь найти выход из ситуации. – Лина выпрямилась, отстранившись от братика. – А можно еще волосы обрезать и продать. - Или Дейдару. Или Учиху – у нас их все равно двое, - раздался голос Какудзу. – Что с тобой? – холодно спросил он Лину. – Ты головой ударилась и бредишь? - У нас нет денег. - Деньги не повод для таких решений, - мрачно заметил Сасори. - Ты вроде умная, а говоришь такую ересь иногда, - качнул головой Какудзу. – Если уж ты отказываешься думать своей головой, тогда я тебе подскажу. Неужели у вас в деревне никто тебе не даст в долг? - О… - Лина вспомнила, что в магазине ее запишут в долг, конечно же. - Дошло, наконец, - сварливо сказал брюнет. – А волосы свои для Учихи оставь – они ему нравятся. – И, сказав сие, пошел в конец двора – приспичило ему, угу.
Лина от шока отошла секунд через десять. Затем, расстроено усмехнувшись и проведя рукой по лицу, заметила:
- Я глупый ребенок. - Нет, - Лина почувствовала руку Сасори у себя на голове. – Постарайся не брать на себя много… сестра, - уголки его губ дрогнули, когда Лина повернулась к нему. Едва не разрыдавшись, то ли от счастья, то ли от еще какого-нибудь родственного ему чувства, Романова только кивнула.
Сегодня Лина уснула со спокойным сердцем.
7. Эпизод седьмой. Лина
Я закрываю вновь глаза, И за слезой бежит слеза. Я поглощен опять тобой, Своей единственной тоской.
(Фактор-2 «Депрессия»)
Акацуки стали замечать, что с каждым днем Лина становится все унылее. Первой это заметила Конан и с беспокойством рассказала об этом Нагато, который, выслушав доклад, позвал Лину и допросил ее, чтобы узнать, что с ней не так.
- Да нормально все, - бодро пожала плечами Романова, удивляясь их беспокойству. Она так всегда делала, когда ее спрашивали об ее самочувствии, моральном или физическом. Ну разумеется, на момент вопроса все с ней было хорошо. А вот оставаясь прохладными вечерами в беседке для раздумий, Лина погружалась в невеселые думы. Конечно, дела еле-еле, но шли – в магазине записывали продукты в долг, так что, возможно, до 14 августа, когда Лине придет стипендия, они бы и протянули.
Возможно, дело было в личной драме? Лина тоже не дала бы точного ответа. После своего признания она даже думать забыла об Итачи, чем несколько его озадачила. Учиха, на самом деле, всю ночь думал после ее признания – он не чувствовал к ней той любви, которая бывает по «весне». Была некая симпатия, даже чувство уважения, но любви не было. Поэтому позорный Учиха сам собирался игнорировать любые посягательства на себя со стороны Лины. А их не было. Обидно же, ну. Впрочем, быстро справившись со своей обидой, Итачи постарался быть рядом с Романовой, помогая в кое-каких делах, получая в ответ рассеянную улыбку.
Лина была в депрессии. Вывести ее из этого состояния не могли все десятеро Акацук, одновременно жонглирующие пятью яблоками под металл. Тот стержень, что удерживал ее год назад от серой мглы меланхолии, истаял под натиском жизненных испытаний. Три месяца назад она, оставаясь одна, думала: «Живу. А для чего живу?» Сейчас изменилось немного: «Живу. Для чего живу? Для Акацук».
Акацуки же не совсем понимали, что творится с девушкой, пеняя все на усталость и чрезмерную занятость. Какудзу злился, но тихо злился, ругая Лину за излишнюю доброту и беспечность. Хидан злился громко, так что доставалось и Лине, и Какудзу, который ее ругал. Хмурился и Сасори, но проводить задушевные беседы с новоприобретенной сестрой отказывался.
*** Кажется, это был обед. Так как последний раз в магазин ходили позавчера, на столе была гречка, чуть суховатый хлеб и маринованные огурцы, которые бабушка Лины крутила еще в позапрошлом году. Все ели молча, потому что не всем нравилась еда, но нужно было подкреплять силы. Романова знала об их неприязни к гречке, поэтому, медленно грызя корочку хлеба, думала о пятнадцати тысячах долга в магазине за продукты. «Может быть, стоит еще раз сходить, взять мяса. Все-таки тут мужчины, какие-никакие, - погрузившись в раздумья, Лина подперла щеку рукой, возя вилкой по тарелке. – Или не стоит. Чем же я отдавать-то буду – у меня стипендия всего тысяч двенадцать». Почему-то осознание того, что ей не хватит денег, и вообще будущее ее семейства довольно туманно, не доставляло ей никакого беспокойства, по крайней мере, внешне так казалось. Вернее, в ее ситуации она была уже в такой меланхолии, что безденежье казалось мелочью. Какая ирония. Сидевший рядом с ней Итачи, на которого совсем никто не обращал внимания (точнее только та, для которой он был миром, – по крайней мере, так казалось три года назад), зорко следил за ее состоянием, так что от него не укрылось то, как тяжело она вздыхает, почти не трогая еду.