Звуки вернулись.
Итачи молчал, глядя в окно, ожидая реакции Лины.
- Тебе уже полегчало, я вижу, - улыбнулась девушка.
Он несколько изумленно посмотрел на нее: она разве не слышала его?
- Раз так, пойду помою стакан и остальную посуду. И, - уже вставая с дивана, она задумчиво приложила палец к подбородку, - пожалуй, обед пора готовить. Засиделась я что-то совсем! – Ева повернулась, чтобы уйти.
Учиха вскочил с дивана и обнял ее за плечи, прижав спиной к себе. Скорбное выражение лица, выражающее глубокое сожаление к собственной дурости, появилось на его лице. Он желал ей все объяснить только потому, что надеялся на понимание с ее стороны. Они же взрослые люди, и этот договор между ними... «Нет, - Итачи едва слышно цыкнул, злясь на себя. – Это не договор. Не между нами с Линой».
- Мне пора, - улыбнулась Лина. – Я рада с тобой пообниматься, конечно, но дела не ждут.
«Ты же сказала, что у тебя нет дел», - не отпуская ее, подумал он.
- Итачи, - фыркнув, она в доказательство подняла руку со стаканом. – Пусти же, ну. Не будь ребенком.
Лина никак не показала то, что ее как-то задели его слова. Будто она даже рада воспользоваться его честным именем "и гробом". Однако Итачи был уверен в том, что обидел ее так сильно, как никого и никогда в своей жизни. Исключая Саске.
Он отпустил ее, и Романова ушла на кухню. Учиха вернулся на диван и прилег, снова чувствуя усталость. Тени залегли у него под глазами от бессонной ночи. На него накатило внезапное раздражение за все свои слова, сказанные Лине. Слушая негромкий шум, доносящийся из кухни, он испытывал желание пойти и… «Что я ей скажу? – Он прикрыл лицо рукой от света, исходящего от окна. – Я не могу забрать свои слова. Просто… не имею права…» - усталость взяла свое, и Итачи все-таки задремал.
Евангелина тем временем бойко носилась по кухне, абсолютно ни о чем не думая. Опять пела песни по памяти, яростно растирая губкой посуду или же прибираясь в шкафах с продуктами.
- О, - она делала ревизию на полке с травами. – Ромашка кончилась. Нужно пойти собрать, пока она еще есть.
И сделав себе такую пометку, принялась снова вертеться волчком по кухне, пытаясь делать все дела сразу вместе.
*** Когда кухня начала блистать чистотой, в шкафах на полках был идеальный порядок, а обед преспокойно остывал на плитке, Лина зашла в комнату, чтобы переодеться для похода за лекарственной травой. Выйдя из комнаты в красных шелковых шароварах и клетчатой рубашке, девушка остановилась и, вспомнив кое о чем, прошла в зал к Учихе, который уже уснул.
- Итачи, - Лина склонилась к нему, тронув его за плечо. Тот мгновенно открыл глаза и вытаращился на девушку; в его голове на мгновение закралась мысль о том, что Лина его сейчас порешит, как в лучших традициях того ужастика, который недавно смотрел Кисаме. – Мне нужно сейчас уйти, - с дежурной вежливостью работницы отеля сказала Романова, выпрямляясь. – Я за ромашкой – она закончилась. Обед я приготовила, так что когда придут все, пусть Конан распорядится. - Может, я пойду с тобой? – Итачи присел на диване. - Нет, - улыбнулась Лина гадкой снисходительной улыбкой, которую всегда считала самой своей вежливой из улыбок. – Ты болен, так что отдыхай.
Учиха посмотрел ей в глаза, но, ничего там не увидев, опустил взгляд на ее губы. «Если ты сердишься на меня, не будь так добра ко мне, Лина. Не делай вид, будто все прекрасно. Лучше выскажи все мне в лицо, чтобы не осталось между нами никаких недомолвок…»
Звук захлопнувшейся двери возвестил о том, что девушка вышла из дома.
Итачи на этот раз оперся спиной о стену, сидя на диване, и закрыл глаза. Полумрак зашторенной комнаты легко окутывал израненную душу, и где-то в глубине сердца теплилось: «Все наладится…»
*** А сейчас перенесемся на полкилометра к западу от дома Романовых: в школу.
Там Акацуки заканчивали свое дежурство, стоя на своих местах и скучая, ибо была суббота, и малышни, которая особенно бесилась, сейчас не было. Ну, собственно, скучал только Хидан – ему не на кого было орать и бить, руководствуясь единицей закона. Ашотовна, возле класса которой и дежурил старший братец Моргунов, по челобитью Лины простила его, но каждый раз так и норовила как-нибудь боднуть. Но Хидан, будучи все же умным парнем, кто бы там про него что ни говорил (особенно Какудзу), не обращал на нее внимания. Вообще. Игнорил так, что несчастная Ашотовна просто пылала от ненависти, а потом от той же самой злости ставила ему двойки в дневник с записью на полстраницы. И это только первая неделя обучения… Сасори, у которого не прибавилось уважения к математичке ни на йоту, искренне радовался тому, что ее глупость все же находит наказание в виде твердолобости бывшего дзясиновца, но внешне средний из братьев Романовых это не выказывал никак.