Лицо фигуры излучает умиротворение и вечную мудрость, глаза закрыты, на губах — едва заметная, загадочная улыбка. Руки протянуты вперёд, и в ладонях — шар, на поверхности которого детально изображены океаны и континенты мира. Земли, которые я узнаю… и те, о которых даже не смела мечтать.
Меня тянет к основанию статуи. Вокруг неё — кольцо из светящейся воды, отделяющее фигуру от внешней стены, в которую встроены двадцать пронумерованных ячеек. Каждая — явно под карту.
Смысл ясен.
— Двадцать ячеек, двадцать Старших Арканов, — бормочу я, прикладывая ладонь к центральной, с цифрой 10 — Колесо Фортуны… моя ячейка.
— Путь Дурака, — тихо произносит Каэлис, и его голос, хоть и негромкий, отзывается эхом в пустоте зала. — Каждая встреча раскрывала перед ним истинную, магическую природу мира. Все карты должны быть восстановлены, прежде чем Мир сможет быть призван снова и использован.
Я перевожу взгляд с него на статую.
— Значит, это правда. — Это было бы слишком тонко сплетённой ложью, если бы оказалось выдумкой. Всё, что он говорил… поведение других… слова Сайласа… Слишком много улик, чтобы и дальше верить, что Мир — просто миф.
— Ты стоишь перед узлом всей силы. Единственной картой, что важнее любой другой. Там, где всё закончилось, началось — и снова закончится, и снова начнётся. Где царства восходили и рушились. Снова и снова, во веки веков.
Он смотрит на статую с благоговением, с тем самым выражением на лице, которое редко кому удаётся вызвать в нём — кроме магии.
Я облокачиваюсь на основание скульптуры, изучая его.
— И зачем тебе Мир?
— Зачем он нужен любому, — отвечает он, переводя взгляд на меня. И вместе с этим взглядом по моей спине пробегает холод. — Чтобы изменить всё.
Я скрещиваю руки на груди:
— Изменить на что? Тебя не устраивает этот мир?
Из его груди поднимается тяжёлый смешок — горький, с металлическим привкусом. От звука внутри меня всё сжимается. Я не уверена — это возбуждение… или страх. Он смотрит на меня так, будто я — трофей. Что-то, что можно присвоить. Владеть. Я крепче обхватываю себя руками, будто это может защитить моё тело от мужчины, у которого уже есть моя душа в ладони. Может быть, — шепчет что-то во мне, — он был прав. Может, впервые в жизни, подчиниться — это было бы… облегчением?
Я с силой отбрасываю эту мысль. Сосредотачиваюсь.
— Ни капли, — отвечает он, просто и без прикрас. Почти выбивает из меня почву под ногами.
— Правда? — качаю головой. Отвращение просачивается в голос. — Принц с собственным замком, тот, кто управляет всей магией королевства, кто лично следит за тем, чтобы у каждого Арканиста отняли будущее, кто…
— У кого украли своё собственное, — резко перебивает он.
Я замираю. Он сразу же пользуется этой паузой, чтобы перекрыть мои мысли, сбить с толку, подавить голос.
— О, Клара, ты ведь не думала, что только Арканисты из знати и из низов приносили будущее в жертву Чаше Арканов?
— Но ты же… — Я действительно так думала.
— Я — Арканист. Прежде всего. И это означает, что я подчиняюсь короне и законам королевства — как любой другой.
Он делает несколько шагов, приближаясь. Впервые я не чувствую, будто он охотник, преследующий добычу. Сейчас он идёт ко мне… как равный. Идея настолько чуждая, что мой разум сразу же отвергает её.
— Меня привезли в крепость, и при одном только отце я был вынужден отдать своё будущее. Я передал Чаше все три карты.
— Он заставил тебя? Даже несмотря на то, что ты его сын? Принц?
— Я запасной. Я существую как инструмент — для отца и для брата. Чтобы управлять их магией, охранять границы, обеспечивать торговлю и защищать их.
Он останавливается прямо передо мной.
Он говорит правду. Или он намного более искусный лжец, чем я думала. Но всё нутро кричит: это — правда.
— Прости, но я не собираюсь тебя жалеть, — отвечаю я, расправляя плечи и опираясь о пьедестал. Взгляд острый, как клинок, и я не смягчаю его. — Может, тебе и тяжело… но не так, как нам. Ты рос в позолоченных залах, за полными столами, в безопасности. Ты можешь мечтать о свободе, но ради неё ты используешь не только карты. Ты используешь людей. Ты ничем не лучше остальных в своей искажённой семье.
Каэлис делает шаг вперёд, снова нарушая границы моего пространства. Его грудь приподнимается — он явно на грани. Я думаю, что вот-вот увижу, как этот всегда сдержанный принц сорвётся с цепи.
Но когда он заговорил, голос его был мягким.
— А как ты думаешь, насколько хуже было до того, как я возглавил Академию? Когда у моего отца был неограниченный доступ ко всем Арканистам мира? Если он заставил собственного сына отказаться от будущего… думаешь, с чужаками он обращался мягче?