«Может, у него дальнозоркость? Когда он вообще был у окулиста?» – подумала Цефея с определённой долей грусти.
– С чего вы решили, что он меня ждёт? – девушка выпрямилась и перевела взгляд на Альфрада. Не сказать, что он ждал этого вопроса, потому что слишком уж он пространным и вытянутым из пальца был, но даже это можно было понять – Цефея немного побаивалась выходить, а потому и тянула время. Альфрад бы не сказал навскидку, чего конкретно она побаивалась, но мысленно поставил на то, что себя. Себя и своих собственных чувств. И их проявлений.
Все они боятся этого, когда только-только прибывают в Академию. Хочется быть безупречно педагогичным, идеально собранным и спокойным, машиной для отличного преподавания. И те многие, которые на эту идею-фикс убивают все свои ресурсы, очень некрасиво ломаются.
Видели когда-нибудь преподавателей с пустыми глазами? Тех, кто вас заочно ненавидит, хотя только-только начался первый урок?
Когда-то они слишком сильно хотели быть безукоризненными, но не рассчитали алгоритм. Не включили туда переменные «усталость» и «человек». И поэтому очень сильно ошиблись.
– Я не так плохо знаю своих учеников, – Альфрад почесал висок, покрутил в пальцах выбившуюся из хвоста прядь и вздохнул. Да, голову пора бы и помыть уже. – Да и почему бы ему тебя не ждать?
На это Цефея не нашлась, что ответить. Скользнула по нему быстрым рассеянным взглядом.
– Да, иди, иди, у нас ещё будет время, – Нокс хмыкнул. – Познакомиться.
Он ещё не договорил, а Цефею уже будто ветром сдуло.
– Идём, – тихо бросила она Шону и направилась вперёд по коридору. Её балетки, несмотря на полное отсутствие какого-либо подобия каблуков, тихо цокали по каменному полу Академии.
На пару шагов Шона приходилось около десяти её шагов, поэтому ему пришлось солидно замедлиться, чтобы идти следом за Цефеей; она завернула куда-то в сторону преподавательских кабинетов, спустилась по лестничному пролёту и остановилась так резко, что будь он менее внимательным, и он бы в неё въехал.
Остановилась и повернулась – круто, всем телом. Она всегда так поворачивалась, когда переживала.
Цефея подняла взгляд на лицо Шона, спокойное, почти непроницаемое лицо, пытаясь углядеть в нём хоть какую-то эмоцию и подсказку, что ей можно делать, а что нельзя, и пока она угадывала, второкурсник молча заключил её в объятия, такие крепкие, что ей показалось, будто у неё хрустнули рёбра.
Когда она смогла поднять голову, то увидела, что Шон улыбается.
– Всё на свете не просчитаешь, сестричка, – сказал он ей негромко. Улыбка так хорошо смотрелась на его меловом застывшем лице, делала его таким живым, что Цефея, не удержавшись, прильнула к нему ещё крепче, обхватив руками за пояс.
– Вот такусенький был, – сварливо пробурчала она куда-то в его подмышку. – Пешком под стол ходил, а сейчас вон какая дылда здоровенная вымахала! Кто ты и куда дел моего маленького Шона? – она вывернула одну руку и ткнула указательным пальцем под рёбра, и Шон едва заметно дёрнулся, потому что попадала сестра редко, но метко и по самым больным местам.
– Ты ещё спроси, бегают ли за мной девочки, – он опустил ладонь на её голову; чёрные волосы с красивым фиолетовым отливом топорщились, как перья. Раньше сестра всегда сама гладила его так, поэтому нельзя было не воспользоваться открывшейся возможностью.
Несмотря на то, что они были родными, назвать их похожими как две капли воды было сложно; играла роль и разница в возрасте, и много мелких деталей, визуально отличающих взрослую женщину от маленького мужчины – Шон был высокий и худой как жердь, в то время как Цефея была ниже и намного округлее его; да и жизнь в Эльмаре для её бледной кожи не прошла бесследно, сделав её из почти прозрачной приятного бронзоватого оттенка. Хотя нельзя сказать, что загар идеально лёг сразу же, Цефея боролась с ним несколько лет, убивая деньги на различные крема от загара, для загара и после загара, потому что солнечные лучи приморского города поначалу входили в конфликт с кожей, привыкшей к горному умеренному климату и делали Цефею розовой, как поросёнок. Так что оставалось порадоваться, что никто из её малочисленных знакомых в этот период жизни с ней не столкнулся, а то малоприятных сравнений с благородными животными, почитающими на завтрак, обед и ужин трюфели, было бы не избежать.
Когда она уезжала, Шону было десять лет, и он плакал так отчаянно, что она сама с трудом сдерживалась, чтобы не зареветь; а теперь он гладит её по голове и смотрит на неё с нежностью, а желание зареветь у Цефеи всё такое же.