Я не знала, что именно задумала подруга, она не посвящала меня в свои планы. Но то, что они с Хеном пропали одновременно, наводило на мысли, что наступление началось.
И стоило так подумать, как дверь открылась, и внутрь скользнула Лидайя. Нашла меня взглядом и призывно помахала рукой. Я протолкалась между людьми и вышла следом за ней наружу.
Благодаря пологу звуки праздника как отрезало. Тишина упала плотным занавесом, я даже покрутила головой, пытаясь уловить хоть какие-то отголоски веселья.
Подруга подвела меня к соседней двери.
— Все, иди!
Пока я хлопала глазами, она открыла дверь и втолкнула меня внутрь.
Это была явно студенческая комната — с неубранной кроватью, заваленным учебниками столом и схемами магических токов на стенах. Хозяин отсутствовал — видимо, праздновал вместе со всеми. Я снова поразилась общительности и находчивости Лидайи: ну как она узнала, что комната пустует? Впрочем, неважно.
Хен стоял у окна. На стук двери обернулся, а увидев меня, удивился.
— Сатьяна? А где Лидайя? Притащила меня сюда, велела ждать, а сама исчезла.
Я неловко пожала плечами, внутренне проклиная подругу, — и это все, что она придумала? Увести Хена под предлогом важного разговора, а потом приволочь туда же меня?
В голове слегка шумело — даже не от вина, хотя выпила полкружки, а скорее от осознания, что мы наедине, что наступил решительный момент и надо действовать. Сейчас или никогда.
Ладони вспотели, зачесались, невыносимо захотелось вытереть их о юбку, но под взглядом Хена я это сделать не могла.
Наверное, для начала надо хотя бы подойти поближе. И я решительно направилась к окну. Хен молча, с легким удивлением наблюдал за мной.
Советы Лидайи мельтешили в сознании, сливаясь в бессмысленную мешанину.
«Сядь рядышком. Взгляни на него. Посмотри на его губы, приоткрой рот — он сразу отреагирует, вот увидишь. Еще можно вертеть что-нибудь в пальцах, будто играешь, на уровне груди — он заметит движение, а потом опустит взгляд на грудь — все, полдела сделано».
Когда слушала, эти уловки и ухищрения казались мне откровением. Но сейчас, наедине с Хеном, в ночной тишине, все стало каким-то глупым и ненужным. А на первый план вышло желание выяснить наконец самый важный для меня вопрос. Получить четкий ответ раз и навсегда, чтобы не тешить себя надеждами и не загораться так жарко от ничего не значащих мелочей.
И я, едва добравшись до окна и остановившись напротив Хена, жамкая непослушными пальцами мягкую ткань юбки, бахнула:
— Я тебе не нравлюсь?
Кончики пальцев похолодели, оглушительно заколотилось сердце. Мы смотрели друг на друга, молчание все длилось, хотя на самом деле, наверное, прошло не дольше пары вдохов.
Потом Хен криво усмехнулся.
— С чего такие вопросы?
Усмешка была искусственная, ненатуральная. Я видела, что ему совсем не до смеха, просто пытался свести все к шутке. На лице проступило напряжение.
— Ответь… — потребовала.
Он перестал улыбаться, нахмурился. Глянул в окно — словно ему неудобно было выдерживать мой и срочно требовался предлог отвернуться. Что-то буркнул сквозь зубы. Метнул недобрый взгляд на меня. Отрывисто бросил:
— Не надо, Сатьяна. Ты же ничего обо мне не знаешь.
— Почему не знаю?
Что еще мне нужно о нем знать, кроме имени, возраста, происхождения, его семьи? Или хочет сказать, что его родственники меня не примут? Или что у него есть какая-то тайна? Но даже если так, какое отношение она имеет к моему признанию? Я ведь полюбила его не из-за имени или происхождения. На миг сердце болезненно трепыхнулось: а вдруг невеста? Потом напомнила себе, что невеста невестой, а я официально его жена. И если есть что-то, что я должна знать, сейчас самое время мне это сказать.
Хен поморщился, но пояснять не стал. Вместо этого спросил:
— Зачем тебе это?
— Что «это»?
Мне захотелось отступить. Хен реагировал вообще не так, как я ожидала или могла ожидать. Ладно попытка отшутиться — это можно было предположить. Но странные упреки и эти вопросы… Я не понимала, к чему они.
— Зачем тебе… — он запнулся, на миг отвел глаза. Потом снова полоснул беспощадным недобрым взглядом. — Чего ты хочешь добиться всем этим? — Он неопределенно дернул подбородком. — Зачем ты… — не договорив, отвернулся, уперся руками в подоконник, длинно и судорожно выдохнул. Повесил голову, потом покачал ею. Резко повернулся. — Зачем тебе я? — повторил тоскливо и как будто с некоей беззащитностью, усталым безразличием, когда уже нет сил сражаться и хочется просто сдаться.