А отец занят своими заботами, все судит да мирит, наказывая воров, распутывая дрязги, оправдывая невиновных, сводя сутяг нос к носу. Постоянно в разъездах, а если дома, то сидит, секретничает с просителями да наставляет подсудных. Конечно, иначе нельзя, совсем забалуются люди-то. Но я в отличие от старшего брата в эти дела не лез. Я болтать не любитель, у меня свои интересы. Но и они давно махнули на меня рукой, мол, такой уж уродился, иногда косятся недовольно, бывает, похвалят, когда я возвращаюсь с охоты с подстреленным пушным зверем, да и только. Потому как мне без разницы все эти родовые споры да честь родовая. Если, конечно, драка предстоит с чужаками или бабу там сбежавшую от мужа вернуть назад надо, то я со всеми.
Хотел меня отец женить на одной худющей черной девке, да я отбился и заговорил о дочке Мамырбая Акбилек, о которой уже все вызнал. Меня, понятно, как жениха никто не ждал с распростертыми объятиями, да и как гостя особенно тоже не желали приветствовать, посчитав, наверное, что я больше зарюсь на приданое. Но потом, думаю, отец единственной доченьки, которой я вроде тоже приглянулся, решил не ломать по-своему ее судьбу и прислал человека со словами: пусть сама решает, и я тут же поспешил к ней.
Не сколько раз пришлось сворачивать и нестись наперегонки с выскакивавшими из-за валунов рыжими зайцами, чтобы не дать им перебежать нам дорогу. А то бы успели вовремя.
Подъезжая к аулу, услышали взбесившихся прямо-таки собак, встали, вдруг послышался жалобный крик Акбилек: «Мамочка!» — потом — выстрел, кто-то взял с места, уносятся, тут я не выдержал, думаю, а, голову сложу, но не дам им так уйти! Погнался за ними. Стал догонять двух всадников, как вдруг пуля впилась в правое плечо, в глазах потемнело, кругом все закружилось. Что дальше там со мной приключилось — не знаю. Да, друг, кто бы мог такое ожидать! Чудеса, да и только. Встали вокруг меня, перепугались, видать, не стали дальше пре следовать. А то бы точно догнали. Жалко до одурения, подставился, и отправили тебя в могилу-у-у! Родичи-дружки, в чем я-то виноват? В том, что упустил Акбилек? Если в душе у вас шевельнулась жалость хотя бы с мушку, что же вы столбом стоите?
Пожалуй, казахи вправе обвинить нас и в грабеже, и в похищении девицы, да и в смерти человека; есть, признаться, у них все основания думать о нас, как о бандитах. Как им, отгороженным горами и не имеющим ни малейшего представления о том, что творится в этом мире, живущим подобно диким зверям, уяснить наши цели и понять нас.
Позвольте, господа, найдется ли человек, кто желал бы своего изгнания из отчего края, расставания с родными и близкими ему людьми? Кто не любил бы покой и беспечную, наполненную высоким смыслом жизнь среди них? Кто не мечтал бы о нечаянной встрече с красивой женщиной в темном саду, о нежных объятиях и восторженном шепоте на ушко? Каждый волен жить так, как ему по душе, отчего же жизнь складывается иначе? В чем справедливость жребия, награждающего одного счастьем, другого — бедой? Все заранее предопределено. И человеку остается лишь подчиниться воле случая. Вселенная навязывает нам свой неотвратимый выбор: ей чужда свобода.
Если бы не вселенский рок, разве оказались бы мы среди казахов в горных тисках между Китаем и Алтаем? Я младший сын помещика Тамбовской губернии. Дед мой при Его Императорском Величестве Александре II в турецкую кампанию командовал армией, и ратный путь его был овеян славой. Воевал и отец, дослужившись до высокого чина, в преклонных летах вернулся в родовую усадьбу, сеял хлеб, богато хозяйствовал. Простор ухоженных полей, тенистый сад, каменная усадьба, конюшня с беговыми скакунами, псарня с борзыми… все это было!
Один из моих братьев закончил юридиче ский факультет университета и затем вместе со мной поступил в Военную академию. Из четырех братьев я — самый невзрачный, но на германском фронте отличился первым, первым был повышен в звании. Мы, не задумываясь, пошли на войну защищать царя, отчизну, свой народ. И если бы мы не стояли на защите родных рубежей, если бы не наша, русских, военная мощь, разве жили бы в здравии и благополучии темные казахи? Да они должны быть благодарны нам уже только за то, что укрылись под державной рукой в российских границах. А какая от них была польза государству? Разве что с одного хозяйства налогов выплачивали четыре рубля да снабжали продуктовые склады? Попивают себе кумыс, ублажая брюхо, да поглядывают на баб, почесывая свои ляжки. А стали призывать их всего лишь на тыловые работы, нет, тут же заартачились, перепугались. Казахи солдатчины боятся до смерти. Уверяют, что при принятии Российского подданства императрица Екатерина клятвенно, росчерком пера на договоре обещала не забривать их в солдаты. Собственно, трусливое нежелание казахов служить в армии не вызывало ни у кого особых возражений. Кто мог бы поручиться, что попавшее им в руки оружие не обернется против нас, если мы вдруг покажемся им врагами? В таком случае под угрозой могла оказаться целостность Российской Империи. Вполне возможно, что с оружием в руках они со всеми своими землями, скотом могли взбунтоваться и оказаться под властью другого государства. Нельзя же всерьез думать, что они способны жить самостоятельно. Значит, им следует подчиняться нам, русским. Нет на свете нации, способной надежней, чем мы, позаботиться о них. Возможно, они обижены на нас из-за земель. Земля принадлежит казне. Естественно, что если случалась нехватка пахотных угодий, нам приходилось передавать крестьянам ту, которою они считали своей. Ее у них с избытком. Казахи все думают, что вправе, как и прежде, кочевать по всей степи, как им вздумается. Но кроме них на свете есть и другие народы; им ведь также надо как-то кормиться. Посему не злись, если излишки земли переданы другим. Тебе стоит тоже сеять и убирать урожай, строить города и жить в них. Тогда никому не будет тесно на этой земле. Но этого казахи понимать не желают.