— Я же замечаю. Увидит меня и сторонится. Словно от чужого человека. Почему ты не видишь? Ты, конечно, видишь. Вчера мы с Сарой тихо так сидели, он зашел, увидел нас и тут же вышел. И ты тут сразу вошла. Ты знаешь, но не говоришь мне. Боишься меня огорчить… Ты думаешь, я ничего не понимаю?.. Ты единственная, с кем я еще могу поговорить. Неужели и ты пере станешь быть со мной откровенной? — произнесла Акбилек и заплакала.
А вместе с ней заплакала и Уркия. Говорит сквозь слезы:
— Сердечко мое, ау! С каким лицом стала бы я от тебя что-то скрывать… Если я что и вижу, то, правда, боюсь тебя огорчить… Ой, ай! Что мне делать!.. Да что же это такое, милая!.. Кто знает, что у таких больших людей, как он, в голове?.. Милая, ау! Пойми и его. Ты думаешь,
он не понимает, почему людей так и тянет в ваш дом? Кто ни придет, так таращат зенки свои на тебя: «Какая она теперь, после русских? Изменилась? Или нет? Интересно, интересно… как там у русских делается?» — сглотнула слезы. — Как уставятся на тебя, так у меня в груди все так и жжет… А что у него в груди творится, представляешь? Говорит,
осуждает, а у самой Уркии такие же вопросы так и крутятся в голове: «Что они с тобой делали?» Так и подмывает спросить, да опасается, вдруг рот перекосится. Но прежде страха — так жаль бедняжку, нельзя, нельзя обижать ее, бедную, родную…
Акбилек изумилась, слезы тут же высохли в расширившихся глазах, словно прозвучало нечто совершенно фантастическое. Опять, как сельпо Карашатскому ущелью, пронеслись перед ней все прошедшие там дни.
— Никто не верил, что ты вернешься живой… Мы сами уже потеряли всякую надежду…
Думали, русские — что от них еще ожидать — убили да бросили тебя. Ведь я своими глазами видела, как они убивали тетушку. Но нет такого местечка, даже самого страшного, самого темного, где Бог не спасет, если решит спасти. Ты живи, теплится душа в теле, что еще надо…
По выражению лица Уркии Акбилек угадала, как той хочется услышать от нее всю историю от начала до конца, за что, за какие это достоинства русские сохранили ей жизнь. И хотя прежде Уркия ни о чем таком ее не расспрашивала, Акбилек сама готова была посвятить ее во все свои тайны, что было — то было. «Но что туг рассказывать? Если бы что-то хорошее случилось…» — и прятала в себе все свои воспоминания. Теперь решила, что пришло время выложить, все как было, и начала свой рассказ. Уркия внимательно слушала ее. Вскрикивала иногда пугливо: «Ой, святые, ай!» — еще бы, только представь дуло, направленное на тебя, волков, пощелкивающих клыками… Когда Акбилек закончила свое повествование, покачала головой и проговорила жалостливо:
— Милая, ай! Милая! Что только ты ни перенесла…
Акбилек потребовала поклясться не пересказывать
никому живому то, что она услышала. Уркия клятвенно заверила ее: ни одной душе! С этой минуты отношения между ними стали особенно сердечными. Тайна — душевная вещь, о ней пошептаться приятно и всегда желательно. Как останутся одни, тут Уркия начинает расспрашивать Акбилек о ее житье-бытье в Карашатском ущелье. Акбилек чувствует себя старше зрелой тетушки, кажется: знает все о звере таком — человеке, смело судит и о том, и об этом, легко оценивает все поступки и характер Черноуса. Совсем недавно прожитое в ущелье время было наполнено лишь отвратительными сценами, но вот с каждым пересказом они менялись, словно светлели. А некоторые случаи оборачивались даже приятной стороной, как в сказке. Акбилек легче дышится, стала улыбаться иногда.
Одно продолжало мучить — отец по-прежнему сторонился ее. Кажется, ясно, почему, а все равно непонятно. Потыкалась по углам, постояла за дверью и постепенно притерпелась Акбилек к так сложившейся жизни, стала
заниматься и хозяйством, распоряжаться в доме, как прежде мать. Что ей делать еще, умереть от боли, что ли?..
Так отчего аксакал Мамырбай охладел к дочери? Что у него на уме? Поговорим и на эту тему.
Замкнутый, на вид суровый аксакал Мамырбай, что бы там ни думали, отличался детолюбием. Как сказано было века назад за легендарным судией Едите — Едиге. Неустрашимым — новорожденному сыну своему:
Кто не любит детей?
Ты родился, Hypалы мой,
Я устроил богатый той,
Ешь, народ, пей и пой ..
В родовую колыбельку уложил,
Чтобы беленький мой жил,
Словно день в ночи покоя.
Вот как взращу героя
Сладко спал и ел,
Струйкой мокал в злато-серебро
Кто из древних и ныне живущих отцов не желал нарядить детей своих в самые дорогие ткани? Кто не желал бы, чтобы его ребенок вырос грозным, как лев, энергичным, как тигр, мудрым, как Платон, и как Жиренше — красноречивым, да к тому же дожил бы до почтенных седин, дом — полная чаша, а в степи — его стада и отары?