С каждым днем, с каждой ночью желание оказаться в объятиях жениха становилось все не стерпимей. Вспомнит о нем — вскочит с места, мечется из угла в угол — шепчет его имя, а имя этому имени — блуд. Оставшись в доме одна, Акбилек ложится на одеяло, то свернется в
клубочек, то вытянется, тянется, тянется, так, чтобы груди торчком… закроет глаза и видит в своих грезах его… Обнимает, целует… И вроде чуть пыл остывал.
Увидит Уркию и сразу же:
— Нет новостей из города? Бог мой, почему он так долго? — словно клялась Бекболату ждать его так отчаянно.
— Ничего не слышно… Кто его знает, чем они там занимаются, — с подозрительностью отвечает та.
Но Акбилек не понимает намеков.
— Ну почему он ничего о себе не дает знать?.. Ну почему он заставляет так беспокоиться?.. Ведь и нам, девушкам, не все безразлично!
Вечереет. Лампу зажигать еще рано, но дом уже погружен в сумерки. Акбилек, уединившись, лежит на небольшом коврике в глубине комнаты, уткнувшись лицом в согнутый локоть.
— Красотка моя, ау! — позвала ее вошедшая в дом Уркия. — Ты что это не вовремя легла? Почему не зажигаешь лампу?
Акбилек ответила ей томным и капризным голосом:
— За-ж-же-тся…
— Где лампа? Я зажгу…
— Тетушка, ну что ты так спешишь? Еще рано, — сказала Акбилек и, развернув бедро, приподнялась.
— Ну, посмотрим, как тебе сейчас без света придется! — произнесла Уркия и, присев рядом с ней, протянула сжатую ладонь. — Ну, что у меня в руке? Угадай.
— В руке? Курт.
— Нет.
— Сахар.
— Нет
— Монетка.
— Нет.
— Тоща что? А вид какой?
— Белый.
— Белый, белый… Мягкий? Твердый?
— Этого не скажу. В общем, это сладкая штука.
— Белая, сладкая — все-таки сахар.
Не сахар, но очень желанная вещь. —
— Что это, тетушка?
— Это такая дорогая вещь, самое интересное в ней.
— Ой, святые, ай! И что же это?! Не тяни, скажи, тетушка!
— В ней то, что ты ждала.
— Ой, славно, ай! Это письмо!
Угадала, угадала… А я думала не отдавать его тебе, — подразнила еще чуточку и протянула Акбилек сложенный пакетиком маленький листок бумаги.
Равнодушная до сего мгновения к свету, Акбилек вскочила и, показалось, одним движением кисти зажгла лампу, установила ее рядом с собой на пол и чуть было не проглотила исписанный листок. Исцеловала точно. Иначе как, если в том письме такие желанные фразы с модными татарскими словечками:
«Уважаемой Акбилек-жан посылаем бесчисленные приветствия с нашим полным почтением. Если вас интересуют наши дела, то знайте, что живы мы и здоровы, рана излечена благодаря содействию брата вашего старшего Толегена. А нынче пребываем мы в седле на соколиной охоте.
Слышали мы о вашем благополучном избавлении от рук неверных и очень рады…
Время смерти каждого человека на небесах, уверен, что ваша покойная мать шлет вам милосердие. Будем благодарны смерти, будем терпеливы, какие бы несчастья ни происходили.
С нетерпением послали к вам друга нашего Акбергена узнать о вашем здоровье и для выражения всяческого сочувствия, пусть будет ясно: в наших чувствах нет ничего, что можно назвать отчуждением. И надеемся, что и в ваших чувствах нет отчуждения. Желаем вам терпения пережить недолгие дни печали. Что бы ни случилось, крепитесь. Все мы, вы там, мы здесь, пусть будем здравы.
…писал пером известный вам Бекболат».
Такое письмо заставило бы любую женщину плясать от радости. Акбилек прыснула от смеха.
Тетушка! Как хорошо! — воскликнула она, вертя в руках и разглаживая письмо, даже и не думая прятать его в кармане.
— Ну, что я говорила?
А ще Акберген?
У нас сидит.
А разве не зайдет ко мне? — спросила и тут же спохватилась: — Нет, так нельзя.
Акбилек прониклась к Акбергену глубокой симпатией, еще бы! Ведь он привез письмо от ее нареченного. Очень хотелось его увидеть, но в ее положении это, по меньшей мере, выглядело бы легкомысленно.
Что же теперь делать?
Что делать? И ты напиши письмо.
А что написать?
Сама знаешь, напиши, что чувствуешь. Стыдишься, что ли?
О святые, ай! Что же мне написать?
— Он уезжает рано утром. Напиши сейчас. Я еще зайду, — сказала Уркия и ушла.
Акбилек присела у ручного сундучка с незамысловатым красным карандашом «Атон» и не сколькими листками бумаги, подложив под них книгу «Кыз-Жибек», затем легла навзничь и покусывает карандаш. Само собой тоже написалось:
«Уважаемый..» и «…если желаете знать о том, как нам живется…» и, конечно, а дальше — нет слов. Точнее, муравейник слов крутился на языке, да вот выбрать нужные не могла. То хотелось написать о многом, обо всем, то решала быть сдержанной, немногословной. Впрочем, сколько бы она ни исписала листков, все равно не смогла бы пересказать все, что с ней произошло, все, что она перечувствовала, все, что передумала. Лизнет стержень карандаша, ткнет им в бумагу и тут же тушуется. И все же вывела: